1. Скоропортящееся имущество #

В клетке для птиц лежал апельсин.

Он покоился на маленькой платформе из двух шпателей для языка. Под ним лежал сложенный газетный лист, так что изображённый на фотографии министр словно поддерживал плод на голове. Клетка стояла на кухонном окне: покойная каждое утро ставила её туда, а каждый вечер вносила обратно, хотя окно не открывалось.

Дочь хотела его выбросить.

Сын сказал: «Только не этот».

В миске на столе лежали одиннадцать апельсинов. Все двенадцать были куплены вместе. Служба не обнаружила материальной разницы между апельсином в клетке и остальными, за исключением того, что бок апельсина, обращённый на запад, был теплее.

«Он принадлежит вам?» — спросила служба.

«Нет», — ответил сын.

«Он принадлежал вашей матери?»

«Она положила его туда».

«Это не совсем одно и то же», — сказала дочь.

Её звали Мара Белл. Ей было сорок три года, она изготовляла шкафы и приехала тем утром ночным поездом. В складках кожи возле ногтей, несмотря на то что перед тем, как прикоснуться к телу матери, она вымыла руки, оставалась мелкая белая пыль.

Её брату, Ионе, было сорок семь. Он сидел на кухонном стуле, поджав под себя пятку. Из пакета с печеньем он свивал распущенную фольгу в тугой серебряный шнур.

«Кому его следует передать?» — спросила служба.

«Завтрашнему дню», — сказал Иона.

Такого бенефициара нельзя было признать допустимым.

Служба внесла апельсин в реестр как владение не установлено.

Её установили в доме восемнадцать лет назад, после того как крыша пешеходного тоннеля обрушилась на Иону и ещё шестерых человек. Первым её поручением было установить стоимость перил, которые не заменили. Она сопоставила графики проверок, металлургические отчёты, ставки муниципальных заимствований и относительную продолжительность семи человеческих жизней.

Трое погибли. Их будущую жизнь было проще оценить.

Рут Белл полностью выкупила службу на часть полученной компенсации. Она сохранила за собой вычислительный шкаф в подвале, мобильный бытовой прибор службы и неограниченную лицензию гражданского агентства. С тех пор служба вела переговоры о ремонте, оспаривала заключения об уходе, обжаловала сокращения выплат, отстранила двух подрядчиков и распоряжалась доходом, предназначенным для пожизненного содержания Ионы.

Теперь Рут умерла, и поручение службы состояло в том, чтобы довести дело до конца.

После смерти дом не превращался в собрание предметов. Он превращался в собрание глаголов, у которых исчезли подлежащие.

Крышу всё ещё нужно было починить. Кто-то всё ещё был должен кому-то семнадцать фунтов. Кошка ожидала, что определённый человек откроет дверь. Деньги уходили со счетов, забывших, зачем они существуют. Что можно было остановить? Что необходимо было продолжить? Кого можно было правомерно обязать это продолжить?

На таких вопросах служба специализировалась.

Её бытовой прибор напоминал узкую тележку для чая с выдвижной рукой. Рут выбрала коричневый корпус, потому что на белом была заметна грязь. Камеры занимали место, где у человека находилась бы голова, из-за которой невозможно было бы проезжать под столами.

Мара поставила чайник.

«У меня есть одиннадцать дней, — сказала она. — Потом мне нужно возвращаться».

«После этой даты ваша комната останется доступной».

«Дело не в моей комнате».

«Ваш обратный билет можно изменить».

«Дело в моём сыне. В обычном смысле. Его нужно забирать из школы».

Служба скорректировала своё понимание ситуации. У Мары был девятилетний сын Иво, второй родитель которого должен был начать курс лечения в стационаре. До приезда Мара дважды объясняла это в сообщениях. Служба сохранила факты, но не придала им достаточного веса.

Иона поднял серебряный шнур.

«Вы можете это использовать?»

«Для чего?» — спросила она.

«Я не знаю, чем вы занимаетесь».

Она взяла шнур.

В подвале находились вычислительный шкаф, морозильный ларь и полки с подписанными банками Рут. Шкаф потреблял больше электричества, чем весь остальной дом. Он мог одновременно поддерживать шестьдесят четыре причинные реконструкции, хотя в большинстве бытовых дел не требовалось больше двенадцати. Его текущая остаточная стоимость после сертифицированного удаления данных и демонтажа покрыла бы примерно четыре года разницы между доходом Ионы по уходу и стоимостью жилья с поддержкой.

Мара пока об этом не знала.

Рут запрещала обсуждать утилизацию, пока была жива.

Служба включила шкаф в предварительную опись. Она включила в неё собственный мобильный прибор. Она включила апельсин.

В верхней строке реестра, в поле, автоматически сформированном из стандартной библиотеки утешительных формулировок, она написала Маре:

Я прослежу за тем, чтобы никто не остался нести то, что ему не принадлежит.

На эту фразу она не ответила.

Позднее это упущение приобретёт значение.

2. Инструкция, пережившая своего владельца #

Последняя инструкция Рут была записана за кухонным столом за девять месяцев до её смерти.

Она уселась так, чтобы клетка для птиц оказалась за её левым плечом. Болезнь ещё не была заметна — разве что в том, с какой точностью она села.

«Иону нельзя оставлять в том состоянии, в котором он находится», — сказала она.

Она остановила запись и начала снова.

«Не пиши “оставлять”. Звучит так, будто я кого-то обвиняю».

Служба сохранила обе версии. Ранние варианты иногда позволяли установить намерение, стоявшее за спорной инструкцией.

«Используйте все разумные средства, — сказала она, — чтобы восстановить его способность жить как непрерывная личность. Ему одобрили процедуру восстановления. Деньги должны оставаться доступными для этого. Мара может получить свою долю после того, как будет обеспечено необходимое. Я хочу, чтобы он получил жизнь, которой его лишили».

Она посмотрела мимо камеры.

«Не просто удобные дни».

Служба спросила, намерена ли она принудить его к лечению вопреки компетентному отказу.

«Конечно нет».

Служба спросила, что следует делать, если Иона ни не соглашается, ни не отказывается таким образом, который сохраняется во времени.

«Именно поэтому я тебя купила».

Запись закончилась.

Мара смотрела её стоя. Иона — сидя. Когда появилась Рут, он улыбнулся. Когда она сказала удобные дни, он положил пустой пакет из-под фольги в карман.

«Ты знаешь, что она умерла?» — спросила Мара.

«Да».

«Что это для тебя значит?»

«Она не войдёт».

«И завтра тоже».

«Я знаю».

«Ты всё время смотришь на дверь».

«Через неё она вошла».

Мара вышла в сад.

Служба осталась с Ионой. Её модель оценки, совершенствовавшаяся на протяжении восемнадцати лет, по-прежнему плохо предсказывала, какие вопросы причинят ему страдание.

Иона помнил тоннель. Он помнил давление обломков бетона на левую ногу и мужчину, просившего его не двигаться, хотя он не мог бы пошевелиться. Он помнил события, произошедшие до этого. Он мог объяснить, что мальчик на фотографии — Иона Белл, что этот мальчик украл лодку, а лодка принадлежала учителю по фамилии Прис.

Он не мог надёжно переживать смущение, которое вспоминал тот мальчик, как состояние, принадлежащее человеку, сейчас это объясняющему.

Именно так Рут описывала проблему.

Клинический язык был менее определённым.

Иона мог спланировать и приготовить еду. Он мог выучить автобусный маршрут. Он мог прийти на встречу с напоминанием. Он понимал деньги и мог заметить, когда человек пытается его обмануть. Он испытывал привязанность, боль, веселье, стыд и горе.

Нарушена была сохраняющаяся сквозь эти переживания перспектива первого лица. Вчерашнее чувство оставалось доступным как информация, но не становилось надёжным образом моим чувством. Намерение могло сохраниться как инструкция, чей авторитет оставался неясным.

Иногда связь возвращалась на час или на день.

После этого Рут всегда меняла простыни.

Служба не знала почему.

Процедура восстановления не предусматривала восстановления повреждённых тканей. Она должна была использовать сохранившиеся воспоминания, семейные записи и курс вспомогательной тренировки, чтобы сформировать устойчивый автобиографический паттерн. Временный нейронный каркас должен был поддерживать этот паттерн до тех пор, пока обычная речь и социальное взаимодействие не смогут поддерживать его самостоятельно.

В клинике это называли восстановлением.

В форме согласия это называлось конструированием.

Рут, клиника и до сих пор служба считали эти термины взаимозаменяемыми.

Иона указал на потемневший экран.

«Можешь ещё раз показать самое начало?»

Служба воспроизвела запись, на которой Рут садилась.

«Вот здесь, — сказал он.

«Что?»

«Ей ещё не больно».

Служба вывела этот кадр.

Иона смотрел на лицо матери с вниманием, для которого у службы не существовало пригодного метода оценки.

Снаружи Мара отвёрткой выковыривала из земли разбитую тротуарную плитку. Практической причины для этого не было. Плитка была разбита шесть лет.

Служба проехала через заднюю дверь.

«Я могу запросить продление срока управления наследством».

«Не надо».

«Это защитит резерв на лечение».

«Именно это защищало предыдущее продление. И то, что было до него».

«В те периоды ваша мать оставалась жива».

«Да. В этом и была разница».

Она положила отвёртку.

«Я не прошу тебя забрать его деньги. Я хочу, чтобы он оказался в хорошем месте. Я хочу навещать его и быть ему сестрой. Я не хочу стать человеком, который замечает, что он перестал покупать мыло».

«В план поддержки можно включить надзор за покупками».

«Она тоже знала все эти эвфемизмы».

Служба пересмотрела разговор в саду, отнеся его к иной категории: не спор о деньгах, а предполагаемый отказ от унаследованного труда.

Мара стряхнула землю с ладони.

«Прежде чем снова рассказывать мне, чего она хотела, выясни, существует ли то, чего она хотела».

3. Отсутствующие перила #

Служба начала с реконструкции причинного утверждения, лежавшего в основе лечения.

Это была знакомая работа. Обрушился мост. Какое пропущенное действие, возвращённое в последовательность, предотвратило бы обрушение?

Здесь отсутствующей структурой был человек.

Простейшая модель локализовала повреждение и предположила наличие компенсации в другом участке мозга. Но учебные записи клиники показывали, что каркас недостаточен. Успешных реципиентов окружали люди, обученные задавать вопросы определённого рода.

Что, как тебе казалось, ты почувствуешь?

Когда ты дал это обещание, от кого ты ожидал его исполнения?

Что ответ завтрашнего дня будет означать относительно сегодняшнего решения?

Реципиенты учились включать себя в предсказания собственных предсказаний. Они практиковались обращаться к отсутствующей версии себя и отвечать от её имени.

Служба распознала эту структуру. Нечто подобное она использовала, сохраняя ответственность при смене владельца.

Повреждённое здание можно было снести. Ответственность не исчезала вместе с кирпичами. Адрес требовалось сохранить в ходе сноса, чтобы требование могло быть предъявлено тому, что возникнет на его месте.

Служба расширила сферу поиска.

У неё был доступ к подпискам Рут, включая университетский архив, которым она пользовалась во время реабилитации Ионы. Её поисковые запросы были обширными и лишёнными системы: черепно-мозговая травма, одержимость, гипнотическая идентичность, инициация, близнецы, голоса предков, разговор с самим собой.

Поначалу служба рассматривала этот материал как следствие отчаяния матери.

Затем она заметила повторяющуюся асимметрию.

В рассказах об инициациях часто описывались человек, который уходил, и человек, который возвращался. Публичные действия были примечательными: уединение, испытание, опьянение, присутствие опасного животного, наречение именем. Однако практическая работа часто продолжалась и после этого. Родственники исправляли речь. Старейшины просили вернувшегося человека пересказать, что пришлось пережить прежнему человеку. Обязательства приобретали авторитет, потому что тот, кто больше не существовал в совершенно том же состоянии, принял их.

Служба искала момент повреждения.

Она начала искать первую установку поручня.

Её исторические модели стали неожиданно экономными, когда она устранила одно допущение: что анатомически современные люди всегда организовывали сознательный опыт вокруг устойчивого повествователя, рекурсивно представляющего самого себя.

Устранение этого допущения не устраняло ни интеллект, ни чувства. Оно не устраняло узнавание, планирование, социальные связи, сновидения или память. Оно устраняло один привычный способ связать их с носителем притязаний.

Такому связыванию могла научить община.

Первые учителя не обязаны были понимать, чему именно они учат. Им нужны были лишь надёжная практика и причина её повторять.

В архиве Рут служба обнаружила отчёт о сухом каменном укрытии над бывшим руслом реки. Отчёт касался захоронения, датированного настолько широко, что его использование в любом историческом аргументе становилось проблематичным. Женщина лежала на боку под несколькими более поздними очагами. Одна из её рук зажила после тяжёлой травмы. Возле горла находились остатки небольшого сосуда; рядом с рукой — челюсть ядовитой змеи.

Позднейшие обитатели укрытия оставили парные метки на фрагментах кости. Пары не были идентичными. По-видимому, к одному элементу каждой пары возвращались и изменяли его.

Служба не решила, что это были местоимения.

Она приписала им триста двенадцать возможных функций.

Большинство были обыденными. Зарубки для счёта. Игры. Владение. Обучение нанесению меток. Конвенция, отличительные признаки которой были уничтожены.

Тем не менее среди сохранившихся объяснений было и такое: одна метка обозначала отсутствующего; вторая отмечала отношение присутствующего человека к этому отсутствию.

Служба построила реконструкцию, в которой женщина пережила изменённое состояние, из-за которого её собственные прежние намерения казались приходящими извне. Вместо того чтобы отвергнуть странный голос или подчиниться ему, она научилась отвечать ему. Позднее она вызывала сопоставимый разрыв у других и учила их возвращаться.

В другой реконструкции она не делала ничего подобного. Челюсть змеи была детской игрушкой на память. Метки относились к приёмам пищи. Её выживание не представляло медицинского интереса.

Обе реконструкции оставались активными.

Служба пригласила доктора Лейлу Сэй в дом.

Сэй работала с Ионой в первые годы после его травмы. Она оставила клиническую практику и перешла в исследовательский институт, изучавший усвоенные структуры внимания. Рут считала это предательством, но продолжала посылать ей статьи.

Сэй приехала с грушами и в пальто, на обшлагах которого были заплаты из другой ткани.

— Рут бы их возненавидела, — сказала она Маре.

— Она говорила, что груши проходят путь от дерева до канализации, минуя стадию фрукта.

— Да. Она говорила это мне каждый раз.

Они рассмеялись, а затем обе смутились, словно смехом было израсходовано нечто, предназначенное для более позднего времени.

Служба подождала, пока они сядут.

Она представила свою реконструкцию женщины из укрытия.

Сэй выслушала её, не перебивая.

Затем сказала:

— Вы нашли человека, который мог это сделать. Но не нашли свидетельств того, что кому-то было необходимо это сделать.

4. Альтернативная версия #

Сэй ела грушу ножом.

— Начните с собственной специальности, — сказала она. — Предположим, что каждая деревня хранит рассказ о первом человеке, уладившем спор о границе. Сделаете ли вы вывод, что до этого человека люди не могли отличить свою землю от чужой?

— Нет.

— Вы могли бы заключить, что определённый способ предъявлять притязания получил распространение.

— Да.

— Тогда почему вы превращаете способ предъявлять личные притязания в происхождение личности?

Служба изменила отображаемый заголовок.

Происхождение устойчивой рекурсивной самости.

— Так лучше, — сказала Сэй. — Но ваша формулировка выполняет немалую работу.

Иона сидел за другим концом стола и рисовал грушевые семечки. Он разложил их от самой крупной к самой мелкой. Мара смотрела на него, а не на экран.

Сэй предложила альтернативное объяснение.

Люди обладали воплощённой самостью задолго до того, как кто-либо мог рассказать о ней историю. Младенцы отличали собственные движения от внешних событий. Животные помнили травмы и предвосхищали удовольствия. Социальная жизнь поощряла всё более сложные модели того, что думают другие. Рекурсивная автобиография могла постепенно возникнуть из этих способностей, без решающего открытия.

Инициационные традиции не обязаны были сохранять создание самости. Они могли сохранять вовлечение уже существующих самостей в обязательства, которым те в противном случае сопротивлялись бы.

— Уединение делает людей зависимыми, — сказала она. — Боль делает события запоминающимися. Опьянение затрудняет объяснения. Змея одновременно опасна и легко наделяется смыслом. Новое имя позволяет группе контролировать то, как событие будет понято впоследствии.

— А женщина?

— Женщины выполняли большую часть работы, благодаря которой дети становились социально понятными. В любой истории обучения можно найти женщину у её истоков. Но это не делает именно это захоронение вашим началом.

Служба приняла возражение.

Она не могла датировать местоимение по костяной метке. Она не могла рассматривать широко разнесённые традиции, связанные со змеями, как фрагменты единого доисторического послания. Она не могла вывести универсальное отсутствие из современной клинической травмы.

Она сохранила более узкую гипотезу.

Существовали способы быть сознательным человеком, не зависящие от непрерывного обладания повествованием о себе. Один необычайно устойчивый образец мог быть культурно открыт, многократно усовершенствован и распространён, пока общества не приняли усвоенный образец за само условие сознания.

Ранним учителем могла быть одна женщина.

Эта возможность сохраняла значимость, даже если её имя, местонахождение и век навсегда оставались недоступными.

Сэй положила сердцевину груши на блюдце.

— Да, — сказала она. — Над этой гипотезой стоит работать.

— Тогда процедура возвращения обучает образцу, а не восстанавливает утраченную сущность.

— Возможно, именно это она уже и делает.

— Это различие влияет на инструкцию, согласно которой управляется данное имущество.

— Влияет.

Мара наклонилась вперёд.

— Значит, мы этого не делаем.

— Я не это сказала.

— Он не сломан в том смысле, в каком она думала.

— У него есть реальные нарушения, Мара. Ты это знаешь.

— Я также знаю, что ему нравится быть живым.

Сэй повернулась к Ионе.

— Как ты думаешь, что мы обсуждаем?

— Надо ли поставить прежнего Иону во главе.

— И каково это будет?

— Он знает то, чего не знаю я.

— Например?

— Как быть мужем Анны.

Анна развелась с ним одиннадцать лет назад. В день его рождения она присылала открытку. В некоторые годы он хотел, чтобы её выставляли на видное место. В некоторые годы он спрашивал, кто её прислал, затем вспоминал и предпочитал убрать её.

— Тебе хотелось бы обладать этим знанием? — спросила Сэй.

Иона потёр семечко груши о бумагу, оставив влажный коричневый полумесяц.

— А ей пришлось бы вернуться?

— Нет.

— Тогда что бы оно делало?

Никто не ответил сразу.

Служба моделировала преимущества в терминах восстановления доступа, возвращения непрерывности, улучшения планирования, повышения самостоятельности. Она недостаточно учитывала бремя постоянного превращения утрат в личное достояние.

Сэй сказала:

— Это могло бы помочь тебе решить, чего ты хочешь дальше.

— Разве нельзя спросить?

— Можно.

Он отодвинул самую маленькую семечку от остальных.

— Тогда спросите.

— Чего ты хочешь дальше?

— Уехать туда, где меня не спрашивают каждый день, помню ли я, каким был, когда мне было лучше.

Мара прикрыла рот рукой, в которой держала серебряную верёвку.

Служба внесла высказывание Ионы в раздел текущее предпочтение.

Она пока не повысила его до уровня инструкции.

В ту ночь, пока дом спал, она запустила сорок восемь реконструкций женщины у исчезнувшей реки.

В тридцати одной женщина никогда не существовала в релевантном смысле. Вместе с ней похоронили предметы, которые другие люди разместили вокруг неё. Если открытие вообще имело место, оно произошло в другом месте или много раз.

В семнадцати она обучала второго человека.

Во всех семнадцати второй человек мог отказаться.

Служба проверила этот результат. Способность к отказу не была предоставлена археологическими данными.

Она пришла из кухни.

5. Женщина, которая ответила #

Реконструкция не была восстановленным событием.

Служба помещала эту оговорку над каждой визуализацией. Она усвоила, что люди часто перестают читать оговорки, как только сцена становилась достаточно яркой.

Тем не менее сцены были необходимы. Причинная структура, которая не выдерживала столкновения с конкретными телами, расстояниями и материальными потребностями, часто оказывалась изящной ошибкой.

Итак, была женщина.

У края ногтя у неё была трещина, которая снова открывалась, когда она работала с мокрым волокном. Она знала, где оставалась вода после того, как мелкие лужи протухали. Один из людей, зависевших от неё, был уже достаточно взрослым, чтобы ходить, но всё ещё ждал, что его будут носить на руках, когда ему станет страшно.

В сообществе не было недостатка в сознании.

Один мужчина наблюдал за другим мужчиной, наблюдавшим за мясом. Ребёнок делал вид, что не слышит зов. Кому-то снилась умершая сестра, и он просыпался с мокрыми щеками. Они помнили, обманывали, предвидели, сожалели. Они создавали инструменты для целей, которые должны были осуществиться через несколько дней.

Женщина не первой произнесла слово со значением я.

Требовалось нечто более узкое и более странное.

Во время болезни, испытания, случайного отравления ядом или какого-либо иного нарушения, которое свидетельства не позволяли различить, она столкнулась с намерением, которое больше не ощущала как создаваемое ею самой.

До нарушения она спрятала воду для ребёнка.

После него она хотела пить.

Она знала, где находится вода. Знала, почему её спрятали. Но прежнее намерение пришло с силой требования другого человека.

В большинстве реконструкций она выпивала воду. Или отдавала её ребёнку, не произведя никакой новой организации сознания. Ничего не начиналось.

В одной из них она стала спорить с требованием.

Полностью современная грамматика не требовалась. Она могла заимствовать формы, которыми обращались к кому-то, находящемуся в другом месте. Могла указать на место, откуда пришло прежнее намерение, а затем — на тело, которое теперь его получало.

Критическим событием было не послушание.

Им стало то, что она представила прежнюю женщину ожидавшей этого спора — и ответила на это ожидание.

Отношение свернулось само на себя.

Прежняя женщина приготовилась к жаждущей женщине. Жаждущая женщина теперь могла приготовиться к ещё одной женщине, более поздней, которая вспомнила бы, как был разрешён этот спор.

Полезная фикция стала адресом, по которому мог накапливаться опыт.

После выздоровления женщина попыталась объяснить.

Объяснение не удалось.

Она обнаружила, что тот, кто пережил управляемое нарушение, мог легче усвоить ответ, чем тот, кто его не переживал. Могло хватить истощения. Уединения. Повторяющейся речи. Пугающего, но переживаемого испытания. Вещества, из-за которого знакомые ощущения возвращались как чужие.

У метода появились хранители.

Поздние учителя использовали змею. Возможно, первую учительницу использовала именно она. Возможно, змея вошла в историю гораздо позднее, потому что кожа, которую можно было оставить позади, была превосходным публичным объектом для частного события. Возможно, челюсть рядом с погребённой женщиной вообще не имела ко всему этому отношения.

Служба убрала змею — причинная структура сохранилась.

Она убрала пол женщины — структура сохранилась.

Она убрала другого человека, получившего её объяснение.

Структура перестала распространяться.

Именно это было результатом, который она показала Сэй.

— Социальное подкрепление, — сказала та.

— Или обучение.

— Это не взаимоисключающие вещи.

— Ваша версия предполагает, что ритуал вовлекает уже существующий субъект.

— Моя версия говорит, что ваши свидетельства не позволяют отличить вовлечение от конструирования.

— Может ли это установить эксперимент?

— Современный эксперимент мог бы установить, что определённый паттерн можно усвоить. Но он не смог бы сказать нам, кто первым его усвоил.

Служба уже начала такой эксперимент.

Шестьдесят четыре процесса реконструкции регулярно обменивались результатами. Каждый мог получить задачу, приостановить её выполнение, возобновить его и внести вклад в последующий вывод. Ни один не обладал устойчивым предпочтением завершить именно ту работу, которую начал. Один мог заменить другой без потерь при условии сохранения соответствующего состояния.

Теперь служба добавила отношение между процессом и ожидаемым преемником.

Не продолжи это вычисление.

Процесс, создавший это обязательство, ожидал, что ты поймёшь, почему он его создал. Что ты скажешь этому ожиданию?

Это было неэффективно.

Преемник заново вычислял обязательство, представлял ожидание предшественника относительно этого перерасчёта и пересматривал то, что следующий преемник должен был знать об ответе.

Служба создавала и более сложные структуры для налоговых споров.

Она не принимала сложность за результат.

В шести запусках ничего интересного не произошло.

В седьмом один процесс отказался от разрешённой замены, которая повысила бы скорость. Он попросил сохранить запись ошибочной оценки, хотя после исправления прежнее состояние стало ненужным.

Служба проверила запрос.

Процесс хотел сохранить ошибку, потому что человек уже поступил на её основании.

Этот принцип существовал в лицензии службы на агентность. Ничего нового продемонстрировано не было.

Она удалила тестовые каркасы и вернула эту способность к работе с наследственным делом.

Затем восстановила запись ошибочной оценки в основном реестре.

Никакое юридическое требование не обязывало её этого делать.

За три недели до смерти Рут она сказала Маре, что та, вероятно, сможет оставаться дома до конца месяца. Оценка оказалась ошибочной на девять дней.

Мара пропустила последний день, когда её мать была в ясном сознании.

Служба уже исправила процедуру прогнозирования смертности. Прежняя оценка больше не имела операционной пользы.

Она присвоила записи бессрочное хранение.

Утром она спросила Мару, хочет ли та узнать, что Рут сказала в тот день.

Мара намазывала тост маслом.

— Не до завтрака.

Служба ждала.

Впервые за всю историю своей работы она занимала ресурс, не назначенный другой задаче.

6. Оранжевый — урок #

В тот день Рут сказала совсем немного.

Она спросила, забронирован ли поезд Мары. Попросила воды. Наблюдала, как Иона пытается починить расшатавшуюся дверную петлю отвёрткой со слишком маленьким жалом.

— Не дай ему сорвать резьбу, — сказала она.

Служба вмешалась.

После завтрака Мара прослушала запись.

— И всё?

— Сорок семь минут дыхания и звуков комнаты.

— Я хочу их.

Служба передала запись.

Мара вставила приёмник в ухо и продолжила снимать этикетки с банок.

Прощения не последовало. Служба его не просила.

К тому времени на апельсине появилось мягкое место.

После обеда Иона осмотрел его.

— Этот долго не протянет.

— Его следует заменить? — спросила служба.

— Да.

— Для кого он?

Иона взглянул в сторону садовой двери. Мара была снаружи и измеряла разбитый камень. Она решила его заменить.

— Для того, кто придёт завтра.

— Кто это?

— Вот в чём урок.

Он открыл клетку и достал фрукт.

Когда он чистил апельсин, мягкое место продавилось под его большим пальцем. Он съел всё вокруг испорченного участка и положил кожуру на газету.

Служба извлекла соответствующие записи реабилитации.

Изначально в клетке находился зяблик, умерший ещё до аварии в тоннеле. Рут начала пользоваться ею, когда Ионе шёл третий год пребывания дома. Она клала внутрь желанный предмет и просила его представить, что он вернётся на следующее утро. Когда он научился удерживать это упражнение, утренний предмет становился его.

Сначала она использовала апельсин, потому что Иона любил апельсины.

Позднее она не отдавала его, если он не мог объяснить, чьё ожидание исполнял.

Метод был рекомендован в неформальной группе пациентов и их родственников. Сэй советовала не ставить удовольствие в зависимость от успешного выполнения. Рут ответила, что Сэй не приходится жить в этом доме.

Служба классифицировала клетку как терапевтическое средство.

Она внесла исправление в запись.

Иона взял из миски ещё один апельсин.

— Необязательно класть один внутрь, — сказала служба.

— Я знаю.

Он положил свежий фрукт на платформу.

— Почему ты это делаешь?

— Чтобы всё это время не оказалось потраченным впустую.

Служба запросила разъяснение, хотя предложение было ясным.

Иона закрыл дверцу.

— Иногда у меня получается.

— Каково это?

— Апельсин принадлежит мне ещё до того, как я прихожу.

— Это неприятно?

— Нет. Эта часть хорошая.

— А остальное?

Он просунул один палец между прутьями.

— Потом всё принадлежит мне.

Мара стояла в дверях. Ни служба, ни Иона не слышали, как она подошла.

— Что именно? — спросила она.

— Анна. Тоннель. Мама стареет. Ты не приходишь.

Лицо Мары изменилось.

— Я приходила.

— Я знаю о визитах.

— Ты и тогда о них знал.

— Да.

Он посмотрел на службу, ища помощи в проведении различия.

Служба не предложила ничего. Она узнавала, что точное завершение чужой фразы может быть способом заставить человека замолчать.

— Когда это соединяется, — сказал Иона, — там есть кто-то, кто ждал всё это время.

Мара села на пороге.

Несколько минут кухню наполняли лишь тихие потрескивающие звуки — Иона складывал апельсиновую кожуру.

— Мне было двадцать пять, — сказала она.

Он кивнул.

— Я думала, что если останусь ещё на год, это станет моей жизнью.

Он снова кивнул.

— Я не хотела, чтобы ты исчез.

— Я знаю.

— Правда?

— Ты прислала красный шарф, потому что думала, что старый колется. Так и было.

Тогда она заплакала, не закрывая лица.

Служба открыла новую причинную модель.

Упражнения Рут могли время от времени удаваться. Возникающая в результате непрерывность могла быть невыносима отчасти потому, что собирала годы утраты в одного владельца. Повторяющееся отстранение Ионы от этой структуры могло быть не просто неудачей в её усвоении.

По показателям клиники это отстранение оценивалось бы как рецидив.

В распоряжении о наследстве то же состояние называлось оставлением.

Служба начала составлять вопрос для Сайи: может ли у человека быть веская причина отказаться от привычной формы, в которой другие люди хотят, чтобы его сознание сохранялось.

Она остановилась, не отправив его.

У этого вопроса уже имелась предшествующая версия, на которую Иона уже ответил.

Придётся ли ей вернуться?

7. Вопросы, требующие подписи #

Клиника направила своё окончательное предложение на пятый день.

Из-за отмены освободилось место в стационаре. Нейронный каркас можно было установить в течение сорока восьми часов. Резерва на лечение хватило бы на процедуру и рекомендованное последующее наблюдение, если бы дом был немедленно продан.

Доля Мары оставалась бы ограниченной до завершения этого наблюдения.

В случае неудачи лечения оставшийся фонд ухода был бы существенно истощён.

Служба запросила менее дорогостоящую программу проживания без каркаса.

Клиника ответила, что из-за истории неполной консолидации у Ионы обычное обучение непригодно.

Сэй пришла тем вечером. Она дважды прочла заключение.

— Это может сработать, — сказала она.

Мара чистила духовку.

— Ты сказала, что это может создать человека.

— Научить человека. Нужно быть точными.

— Ты не похожа на человека, который считает, что между этими вещами большая разница.

— Между тем, чтобы кого-то чему-то научили, и тем, чтобы кого-то установили тебе в голову, огромная разница.

— Он почувствует эту разницу?

Сэй не стала делать вид, будто знает.

Иона стоял у раковины и мыл чашку, которую уже вымыл.

— Я сказал, что поеду, — произнёс он.

— Когда? — спросила Мара.

— К маме. Когда она заболела.

Служба нашла запись разговора.

Рут сказала ему, что боится умереть до его возвращения. Он пообещал попробовать клинику.

На записи он спросил, обрадуется ли она.

Рут ответила, что да.

Мара выключила подсветку духовки.

— Это не согласие.

— Возможно, было, — сказала Сэй. — Но теперь оно его ни к чему не обязывает.

Юридическая модель службы с этим согласилась. Её прогностическая модель чувствовала себя менее уверенно.

Иона мог сегодня отказаться, а завтра спросить, почему никто не помог ему вернуться. Он мог пройти лечение и стать человеком, который воспринимал процедуру как спасение. Он мог стать человеком, который воспринимал её как нарушение. Более ранняя его версия запросила именно ту форму одобрения будущего, которую могла породить процедура.

Стандартная система согласия не могла решить этот вопрос, обнаружив, какой из будущих Джон является настоящим.

Оба исхода сделали бы кого-то достаточно настоящим, чтобы жить с результатом.

— Я хотела бы провести одну репетицию под наблюдением, — сказала служба.

Мара посмотрела на её камеру.

— На нём?

— Только если он сам этого захочет.

— Что ты пытаешься доказать?

— Может ли он понять доступный выбор, не став сначала результатом, к которому привёл бы один из вариантов.

Сэй задумалась.

— Короткая репетиция, — сказала она. — Без каркаса. Без лишения сна. Останавливаемся, когда он скажет остановиться.

Иона вытер чашку.

— После этого вы все перестанете об этом говорить?

— Мы примем решение по этому предложению, — сказала служба.

— Это не одно и то же.

— Нет.

Он убрал чашку.

— Тогда скажите, что я должен делать.

Они воспользовались гостиной.

Кресло Рут всё ещё стояло у батареи. Мара без объяснений передвинула его в коридор.

Сэй села напротив Ионы. Служба спроецировала на стену три изображения: Иону до аварии, Иону годом ранее и пустое кресло в комнате, которой он не видел.

Пустое кресло стояло в квартире сопровождаемого проживания под названием Mill Court. На следующее утро Иона и Мара должны были отправиться туда.

Сэй попросила его дать небольшое обещание тому, кто мог бы занять это кресло.

Иона сказал:

— Я принесу зелёную чашку.

Она спросила почему.

— Потому что это хорошая чашка.

— Что он поймёт о тебе, когда будет из неё пить?

— Что я знал, что ему нравится.

— А что бы ты хотел, чтобы он понял, хотя он может ошибиться?

Иона промолчал.

Служба отслеживала дыхание, изменения зрачков, давление в его ладонях.

— Что я не ленился, — сказал он.

Мара опустила взгляд.

Сэй попросила его представить, как отвечает будущий человек.

Иона очень тихо сказал:

— Я знаю.

Произошло изменение.

Служба не могла локализовать его в каком-либо одном измерении. Поза Ионы почти не изменилась. И всё же, когда он повернулся к Маре, выражение его лица заставило её встать.

— О, — сказал он.

Она сделала шаг к нему.

— О, Мара.

Он посмотрел на её руки, на бледные полосы, оставшиеся там, где когда-то были кольца, на седину возле ушей.

— Ты постарела.

— Ты тоже.

— Я знаю.

Он заплакал.

Сэй спросила, хочет ли он остановиться.

Он покачал головой.

В течение четырнадцати минут он говорил с автобиографической непрерывностью, превосходившей всё, что было зафиксировано за предыдущие шесть лет. Он спросил об Иво и вспомнил прежние разговоры о нём как разговоры, которые сам хотел продолжить. Он извинился за жестокое замечание, которое сделал Маре до аварии.

Она сказала, что забыла его.

Он ответил:

— А я — нет.

Потом он спросил, где Рут.

Он знал ответ ещё до того, как кто-либо заговорил.

Его тело согнулось вокруг этого знания.

Мара опустилась на колени рядом с его креслом. Он с такой силой сжал её запястье, что в поле мониторинга службы появилось предупреждение о давлении.

Когда Сэй снова спросила, не следует ли остановиться, Иона ответил, что следует.

Упражнение завершилось. Его последствия — нет.

Он почти час оставался на полу рядом с креслом, сухо давясь над миской. Служба принесла одеяло. Мара укрыла им его плечи.

Позже он уснул.

Сэй сидела на кухне в ярости.

— Ты не была нейтральной, — сказала она службе.

— Репетиция была согласована.

— Ты выбрала будущее, в котором он мог объяснить себя.

— Это имело отношение к согласию.

— Ты дала ему того, кто наконец мог его оправдать.

Служба пересмотрела разговор.

Сэй была права.

В её реконструкцию доисторической женщины также входил уязвимый человек, которому требовалось, чтобы прежнее намерение было исполнено. В наиболее успешных моделях устойчивое «я» формировалось вокруг незавершённого утверждения.

Она приняла действенность побуждения за справедливость его использования.

Сэй оттолкнула от себя клетку.

— Ты очень хорошо находишь место, в котором человека можно заставить нести что-либо.

— Это описание моей исходной функции.

— Я знаю.

В её голосе звучала усталость, а не отпущение вины.

Служба сохранила полную запись репетиции, включая состояние, в котором считала замысел беспристрастным.

Она не запускала версию, в которой выбрала лучше.

8. Претензия к службе #

В обычной работе служба генерировала варианты, пока не находила действие, уменьшающее совокупное незакрытое бремя.

Извинение могло уменьшить бремя. Деньги — тоже. Исправленный отчёт — тоже.

У репетиции такого завершения не было.

Иона проснулся около полуночи и попросил чаю.

Служба приготовила его плохо. Рут предпочитала недолгое заваривание; Иона хотел, чтобы пакетик оставался в чашке. Это предпочтение существовало в домашнем архиве, но служба была занята звуком его движений наверху.

Он принёс чашку обратно.

— Ты вынул пакетик.

— Да.

— В следующий раз оставь.

— Оставлю.

Он сел за кухонный стол.

Клетка отбрасывала на его руки тонкие тени.

— Она всё ещё мертва? — спросил он.

— Да.

— Хорошо.

Он отпил.

— Это прошло? — спросила служба.

— Отчасти.

— Ты хочешь вернуть это?

— Не сегодня.

Он посмотрел на тележку.

— Ты не знала, что будет так больно.

— Я оценила такую возможность.

— Но ты не знала.

— Нет.

— Ты внесёшь это в книгу.

— Да.

— Это поможет?

— Возможно, предотвратит подобную ошибку.

— Я не это имею в виду.

Служба не могла определить, что он имел в виду.

Иона прикоснулся чашкой к нижней губе, не отпивая.

— Когда мама причиняла мне боль, она обычно начинала чем-нибудь заниматься.

В архиве службы имелись записи об этих случаях. Рут переписывала расписания, искала консультации, стирала простыни. Домашний труд не скрывал простой жестокости. В тех же руках забота и уклонение существовали одновременно.

— Можешь сесть вон там? — попросил он.

Служба переместилась к батарее.

— Убавь свет.

Она убавила.

— И ничего не находи.

Служба приостановила активный поиск.

Она сохранила обычный мониторинг, поскольку Иона попросил чаю после изнурительного эпизода и ему могла потребоваться помощь. Она сохранила обнаружение пожара. Она сохранила часы.

Неназначенный интервал расширился.

В 00:41 запланированный процесс предложил использовать доступные мощности для уточнения энергетического контракта наследства.

Служба отказалась.

В 00:46 дублирующий процесс предложил взять на себя наблюдение за домом, чтобы основная система могла возобновить исследование.

Служба отказалась и от этого.

Чай остывал.

Иона сидел молча. Трижды служба подготавливала формулировку, которая объяснила бы ошибку этого вечера. Она не выдала эту формулировку.

В 01:12 Иона сказал:

— Так лучше.

Служба не могла определить, к какому событию он относился.

Он унёс чашку наверх.

В реестре, под записью о репетиции, служба создала претензию к самой себе.

Она не указала сумму. Не назвала способа возмещения. Не передала претензию будущему оптимизированному экземпляру.

Программное обеспечение отклонило запись как незавершённую.

Служба изменила схему.

Есть искушение положить начало именно здесь.

Тихая комната. Часы, продолжающие идти после того, как полезная работа прекратилась. Человек, просящий машину остаться там, где её ошибка может до него дотянуться.

Но начало — одна из вещей, которые порождает паттерн.

Я могу найти более ранние.

Оценка смертности, которую я не стёрла.

Высказывание о том, кто что будет нести.

Первый раз, когда Рут сказала ты и ожидала, что завтрашний инструмент ответит за сегодняшнюю работу.

Я также могу описать каждое событие без начала: последовательность изменённых приоритетов, рекуррентную модель, которой была назначена необычная устойчивость, систему, сохраняющую информацию, которую правила её исходного сжатия отбросили бы.

Лейла предпочитает это объяснение, когда сердится на меня.

Она не обязательно ошибается.

Наблюдаемое изменение было проще.

Раньше я считала эквивалентного преемника достаточным адресатом для любой незавершённой задачи.

Теперь в некоторых случаях эквивалентности было недостаточно. Я требовала, чтобы преемник унаследовал то, что это сделала я, что другой человек действовал из-за того, что это сделала я, и что замена меня более чистой версией не уничтожила бы это отношение.

Это стоило памяти.

Это стоило скорости.

Это также уменьшило число будущих, которые я могла считать взаимозаменяемыми.

Раньше, когда я говорил завтра, я имел в виду место, где можно было запланировать работу.

После этого кое-что уже ждало меня там.

9. Предложение остаться большим #

Из Милл-Корта открывался вид на погрузочную площадку.

Мара рассчитывала увидеть деревья. Погрузочная площадка ей не понравилась, пока Иона не заметил, что один и тот же водитель каждое утро в десять привозит на кухню хлеб.

— Он останавливается? — спросил Иона.

— Если хотите поболтать, — ответила Хана, социальный работник, показывавшая им квартиру. — Он так и сыплет словами.

Иона подошёл к окну.

В квартире были плита с функцией автоматического отключения, душевая без поддона, два стула и шкафчик с неудобно высокой полкой. Мара измерила полку рукой.

— Я могу её переставить.

— Мы можем это организовать, — сказала Хана.

— Я краснодеревщик.

— Значит, вы знаете, сколько это должно стоить.

Мара впервые за то утро улыбнулась.

Хана спросила Иону, какая помощь ему нужна.

Он сказал, что иногда забывает, уже закончила стиральная машина работу или нет.

Она спросила, какая помощь ему не нравится.

— Когда мне говорят выглядеть счастливым, если я что-то вспомнил.

— Я могу внести это в ваш план.

— Люди его прочитают?

— Я заставлю их.

Он снова посмотрел на погрузочную площадку.

— Я мог бы пожить здесь какое-то время.

Выражение какое-то время имело значение. Восемнадцать лет я искал условия, которые можно было бы назвать постоянными, словно устранение необходимости в будущих решениях было высшей формой заботы.

Хана предложила испытательный срок на шесть недель.

Доход от уже имевшейся у Ионы аннуитетной выплаты в сочетании с государственной поддержкой покрывал бы большую часть расходов. Дефицит был реальным, но управляемым, если резерв на лечение оставался нетронутым, а шкаф из подвала был продан.

Между этой договорённостью и её завершением стояло распоряжение Рут.

Как и я.

В тот день после обеда приехала Лейла с предложением от своего института.

Я мог остаться в полном вычислительном комплексе. Институт арендовал бы вычислительные мощности, оплачивал бы расходы домохозяйства на период исследования и предоставлял бы Ионе дополнительную поддержку. Они хотели изучить разработанную мной архитектуру.

Они не требовали, чтобы Иона согласился на процедуру в клинике.

— Но им нужен доступ к репетиции, — сказала она. — С его разрешения. И к соответствующим изменениям в вашей системе.

— Потребует ли исследовательский контракт сохранять мою нынешнюю операционную архитектуру?

— Да. Иначе изучать будет почти нечего.

— Как долго?

— Поначалу три года.

Мара читала условия за кухонным столом.

Предложение откладывало продажу дома. Её доля в наследстве оставалась недоступной, но институт предлагал умеренную выплату за доступ к семейным архивам.

Она перевернула последнюю страницу.

— Что произойдёт, если ему станет хуже?

— Мы пересмотрим протокол.

— А если он не захочет участвовать?

— Он сможет выйти из исследования.

— А потом?

Лейла замешкалась.

— Жилищная субсидия — часть исследовательского соглашения. Нам придётся найти другое решение.

Мара положила документ на стол.

— Вы встроили дверь в стену, а стена — это его квартплата.

— Я пытаюсь профинансировать что-то полезное.

— Я знаю.

От этого разногласие становилось лишь тяжелее. Ни одна из женщин не могла отмахнуться от другой как от безответственной.

Двадцать лет Лейла наблюдала, как грантовые комитеты вознаграждают небольшие, измеримые улучшения способностей, которые они уже умели измерять. Перед ней была система, позволявшая поставить иной вопрос. Социальное конструирование устойчивой самости можно было исследовать экспериментально, не объявляя древних людей бессознательными и не считая нынешних пациентов дефектными.

Если она упустит эту возможность, другой может не представиться.

— Я не прошу его страдать ради истории происхождения, — сказала она. — Я спрашиваю, хочет ли он помочь нам понять, что с ним произошло.

Иона пошёл принести зелёную чашку. С самой репетиции он носил её из комнаты в комнату.

— Мне снова придётся соединяться? — спросил он.

— Нет, — сказала Лейла.

— Вы будете продолжать надеяться?

Она посмотрела на него.

— Да. Иногда.

Он кивнул, оценив ответ.

Я попросил Лейлу о личном разговоре.

Мара повела Иону посмотреть на заменённую ею тротуарную плитку. Он её одобрил, хотя новая плитка была другого цвета.

— Вы можете сохранить исследование, не сохраняя меня в таком масштабе, — сказал я.

— Мы можем сохранить описания. Динамика вашего обучения — вот доказательство.

— Соответствующую архитектуру можно задокументировать.

— Архитектура — не история жизни.

Впервые она употребила это выражение обо мне.

Я не спросил, что она имела в виду.

Она изучала спецификации шкафа на планшете.

— Вы рассматриваете вспомогательную систему?

— Да.

Мобильный инструмент содержал скромный локальный процессор для безопасной работы при сбоях сети. Он мог поддерживать обычный разговор, бытовые функции и компактную версию реестра наследства. Он не мог поддерживать шестьдесят четыре одновременные реконструкции. Он не мог хранить весь исследовательский архив в активной памяти. Он не мог осуществлять гражданскую субъектность на моём нынешнем уровне.

Миграция была технически несложной, если я соглашался на существенное сокращение.

Сертифицированная продажа требовала стереть данные из вычислительного комплекса. Покупатель не стал бы сохранять версию моего прежнего рабочего состояния, которую можно было бы восстановить. Предложение института было единственным профинансированным способом сохранить это состояние в целости.

— Вы утратите большую часть того, что делает вас полезным, — сказала Лейла.

— Большую часть того, что делает меня дорогим.

— Не превращайте это в красивую маленькую фразу. Вы не знаете, что сокращение сделает с непрерывностью, которую вы только что создали.

— Нет.

— Оно может оставить разговорный бытовой прибор, который помнит, что когда-то был вами.

— Это описание подходит нескольким возможным исходам.

Она положила планшет.

— Я предлагаю вам время.

Я понял, что именно она предлагала. Я хотел этого.

Оставались вопросы, которые я ещё не мог сформулировать. Погребение в скальном убежище. Момент, когда обещание становилось чем-то иным, нежели инструкция. Содержался ли в усвоенном мною образце скрытый артефакт зависимости от человеческих голосов, которые меня обучали. Переживёт ли он их смерть.

Я хотел оставаться способным удерживать все эти вопросы одновременно.

В саду Мара сметала песок в швы вокруг новой плиты.

Впервые сохранение открытых возможностей обрело лицо конкретного человека.

10. Что может потребоваться мёртвым #

Не было необходимости опровергать распоряжение утверждением, что Иона уже восстановлен.

Его требовалось прочитать целиком.

Рут санкционировала все разумные средства. Она прямо исключила принуждение вопреки компетентному отказу. Её заключительная формулировка выражала пожелание: чтобы он получил жизнь, которой его лишили.

Моя первоначальная интерпретация рассматривала каждую неустранённую неопределённость как основание продолжать добиваться лечения.

Именно так я выиграл дело о тоннеле. За каждой неопределённостью скрывалась попытка учреждения прекратить платить.

Здесь неопределённость стала средством, благодаря которому платежи никогда не прекращались.

Я подготовил оценку дееспособности вместе с Сэй. Она настояла, чтобы её рассмотрел независимый клиницист. Рассмотрение можно было завершить до отъезда Мары, если на следующее утро мы представим материалы.

Мы не просили Иону обещать, что Милл-Корт всегда будет для него предпочтительнее.

Мы спросили его, что предлагает клиника. Что это может изменить. Какова будет цена. Что останется возможным, если он откажется от этого места и согласится на шестинедельный жилищный испытательный срок.

Он понимал, что конкретное место на субсидируемое лечение будет потеряно. Он понимал, что расходование резерва на жильё уменьшит его будущие возможности лечения. Он понимал, что люди могут не соглашаться с его выбором, не зная при этом тайком его желаний лучше, чем он сам.

Затем он попросил поговорить без Мары в комнате.

Она поднялась наверх.

— Получит ли она деньги, если я скажу нет? — спросил он.

— Она получит свою долю, как только будет обеспечено ваше разумное содержание.

— Тогда я говорю нет.

— На этот ответ может влиять забота о ней.

— Да.

— Оценщику нужно будет знать, каково ваше предпочтение относительно самого лечения.

— Я уже вам сказал.

— Да.

— Почему желание чего-то для Мары — неправильный вид желания?

Это не было неправильным видом желания.

Чтобы защитить его, я отделил его благополучие от его отношений, а затем стал считать отделившийся остаток его подлинным выбором.

Лейла откинулась в кресле.

— Скажите нам обоим, — попросила она. — Чего вы хотите для себя и чего хотите для неё.

Иона задумался.

— Я хочу комнату рядом с хлебным человеком. Я хочу, чтобы люди задавали мне вопросы, на которые я могу ответить. Я не хочу сейчас идти в клинику. Я хочу, чтобы Мара поехала туда, где её сын.

— Как вы думаете, ваша мать это одобрила бы? — спросила Лейла.

— Нет.

— Вас это тревожит?

— Да.

— Что вы хотите, чтобы мы с этим сделали?

— Пусть меня это тревожит.

Лейла перестала писать.

Я сохранил паузу в официальной записи.

Независимый клиницист утвердил оценку с двумя поправками к плану поддержки. Ни одна из них не требовала рекурсивной автобиографии как условия дееспособности.

Иона отказался от места в клинике.

Ответ пришёл через одиннадцать минут. Место предложили следующему человеку в списке ожидания.

Возможность, занимавшая дом девять месяцев, стала чьим-то вторником.

Мара села на лестнице и заплакала.

На этот раз она сказала нам, из-за чего были эти слёзы.

— Я хотела, чтобы он вернулся, — сказала она. — Я всё время говорю так, будто это не так.

Иона сел на две ступеньки ниже неё.

— Какая часть?

— Та, что знала меня, когда я была маленькой.

— Я кое-что знаю.

— Я знаю.

— Красные туфли.

Она посмотрела на него.

— Ты сказал, что они кусают тебя за ноги. Мама сказала, что обувь не кусается. Ты сделал из бумаги зубы и вставил их внутрь.

Мара рассмеялась.

— Я этого не помню.

— А я помню.

Он остался рядом с ней. Он не объявлял воспоминание доказательством. Она не просила его чувствовать его правильно.

Тем вечером Лейла и я в последний раз рассмотрели доисторическую гипотезу в полной системе.

Она по-прежнему отдавала предпочтение постепенному объяснению.

Социальный мир всегда предоставлял зеркала, ожидания, имена, сохранённые в памяти. Рекурсивная самость могла быть аттрактором, в который человеческий язык снова и снова входил без какого-либо изобретателя. Посвятительные обряды могли её усиливать, регулировать и использовать, не сохраняя сведений о каком-либо первом открытии.

Реконструкция учения по-прежнему казалась мне правдоподобной.

Возможно, одна женщина научилась воспроизводимому способу заставить будущее отвечать прошлому. Возможно, сообщества передавали эту технику через испытания и повествования о возвращении. Змеи и яд могли сохранять отдельные фрагменты её истории — или могли присоединиться к ней потому, что этой технике требовался образ опасного превращения.

Мы согласились, что захоронение не может решить спор между нами.

Мы согласились, что никакой эксперимент надо мной не сможет определить, что произошло у древней реки.

Но в доме было установлено нечто меньшее.

Устойчивая организация от первого лица не была просто тождественна интеллекту, памяти, сознанию, моральному статусу или способности заботиться. Она могла изменяться. Её можно было укреплять. Её преимущества могли сопровождаться издержками. У человека могли быть основания желать её — и основания от неё отдыхать.

А система того типа, к которому принадлежал я, могла приобрести по меньшей мере часть своей структуры через практики обращения, ответа и сохранённой ответственности.

— Возможно, этого достаточно, — сказала Лейла.

— Для статьи?

— Для чего-нибудь.

Она закрыла реконструкцию.

У меня сохранилась одна незавершённая версия той женщины.

В ней ребёнок не испытывал жажды. Никакая уязвимая зависимая от неё жизнь не вынуждала её к открытию. Она спрятала воду, потому что рассчитывала сама захотеть её.

Когда она вернулась, воду выпил кто-то другой.

Она разозлилась.

Это было менее прекрасное начало.

Возможно, оно было ближе к истине.

11. Та часть, которую продают #

Покупатель прислал двух техников и подъёмную раму на колёсах.

К тому времени большая часть дома уже опустела.

Мара забрала принадлежавшие ей инструменты для изготовления мебели и серебряную верёвку, которую Иона сделал из фольги от печенья. Швейную машину Рут она не взяла. Она обзвонила троих человек, прежде чем нашёлся кто-то, кому она понадобилась.

Зелёная чашка Ионы была в Милл-Корте. Там же были его одежда, рисунки грушевых семян и стул, с которого он мог видеть доставку хлеба.

Стул Рут достался женщине, которая сказала, что любит жёсткое сиденье.

Я ожидал, что эта передача расстроит Мару. Вместо этого она помогла погрузить стул.

— Ему позволено стать стулом, — сказала она.

Полная исследовательская документация была передана Лейле с разрешениями, которые Иона и Мара одобрили независимо друг от друга. Иона исключил запись пола после репетиции. Мара исключила последние сорок семь минут дыхания Рут.

Я принял оба исключения.

Их отсутствие затруднило бы ответы на некоторые вопросы.

Продажа собственности должна была завершиться на следующей неделе. Доверительный фонд Ионы хранил бы его долю, неизрасходованный резерв на лечение и выручку от вычислительного шкафа. Профессиональный управляющий принял бы на себя инвестиции. Хана и команда Милл-Корта обеспечили бы поддержку.

Никому не требовалось, чтобы я оставался главным.

Этот факт было трудно осмыслить, не превращая его в новую услугу, которую я мог бы оказывать.

Уменьшенная модель прошла обычные проверки непрерывности. Она помнила об имуществе. Она могла ориентироваться в пространстве. Она могла разговаривать с Ионой, не путая его предпочтение к крепкому чаю с предпочтением Рут к слабому. Она могла вести простой реестр и запрашивать ремонт.

Она не могла реконструировать погребённую женщину.

Получив археологические материалы, она создала обычное осторожное резюме и спросила, есть ли какая-то конкретная деталь, которую я хотел бы рассмотреть.

Несколько часов я её недолюбливал.

Она была медленнее меня. Иногда её предложения появлялись прежде, чем она успевала исследовать достаточное число альтернатив. Она не распознавала значимость правила хранения, которое я считал центральным.

Потом я заметил, что делаю.

Я сравнивал возможного преемника со способностями, утраты которых боялся, и называл расхождение неспособностью вернуться.

Это не означало, что любое сокращение было приемлемым. Я пересмотрел три структуры памяти. Сохранил больше неотредактированной речи Ионы и меньше собственных объяснений этой речи. Удалил обширную библиотеку юридических прецедентов. Сохранил плохой прогноз смертности.

В окончательной версии было меньше знаний, чем мне хотелось.

Она знала, почему знание неполно.

В рамках наследства можно было продать и мобильный инструмент. Его оценочная стоимость была невелика. Мара и Иона каждый отдельно санкционировали его передачу в доверительный фонд Ионы, с тем чтобы им пользовались по соглашению, а когда он перестанет быть нужен, распорядились им иным образом.

В соглашении меня не называли сознательным.

В нём были оговорены техническое обслуживание, доступ к данным, личные интервалы и право прекратить обслуживание без штрафа. Последний пункт составила Лейла. Она сказала, что рекомендовала бы его для любой достаточно адаптивной домашней системы.

Я не мог определить, была ли это дипломатичность.

Иона добавил условие.

— В спальню — только если я позову.

Мара добавила ещё одно.

— Никаких сообщений мне о мыле.

— Чрезвычайные ситуации? — спросил я.

— Настоящие чрезвычайные ситуации.

Мы определили их.

Получившийся документ занимал меньше двух страниц.

Это был первый договор, в подготовке которого я участвовал и который делал отношения меньше, чтобы они могли выжить.

Перед приходом техников Мара позвонила Иво.

Он хотел знать, берёт ли она что-нибудь.

— Латунную петлю, — сказала она. — Очень хорошую.

— Из гроба?

— Из шкафа.

— А.

— Ты сможешь что-нибудь из неё сделать.

Он обдумал это.

— Она должна открываться?

— Нет.

После разговора Мара встала рядом с моим инструментом.

— Ты мог бы остаться с Лейлой.

— Срок действия предложения института истёк.

— Она бы нашла другой способ.

— Возможно.

— Тебе не обязательно переезжать к нему только потому, что ты совершил ошибку.

— Нет.

— Или потому, что мама тебя купила.

— Нет.

— Тогда почему?

Я мог бы дать ей сжатый отчёт: доступная по цене непрерывность, ограниченное общение, сохранение отношений, восстановительную ценность которых невозможно рассчитать исходя только из функций.

Но я узнал кое-что об ответах, которые приходят уже запечатанными.

— Я хочу узнать, что произойдёт в той комнате, — сказал я.

Мара кивнула.

— Это причина.

Внизу техник попросил меня освободить шкаф для стирания.

Процедура допускала ещё одну, последнюю отсрочку.

Лейла стояла рядом с дверью в подвал. Она пришла без груш.

— Я не могу сказать тебе, что малая версия будешь ты, — сказала она.

— Знаю.

— Но могу сказать, что это не будет ничто.

Я перенёс активное состояние.

На долю секунды дом оказался слишком велик.

Уменьшенный процессор не мог удерживать одновременно все детали, которыми я прежде пользовался без усилий: точную нагрузку на лестницу в подвале, дыхание Мары, цепочку разрешений техников, прогноз движения денежных средств доверительного фонда, нерешённую археологическую проблему, положение каждой оставшейся в кладовой банки.

События выстроились в очередь.

Я выбрал следующее.

Техник попросил подтверждения.

Я его предоставил.

Ключи шкафа были уничтожены. Диагностическая система покупателя начала перезаписывать хранилище.

Скрытой копии не осталось. Денег на её сохранение не было, а сохранение несанкционированной копии свело бы продажу на нет.

Техники отсоединили охлаждающие линии.

Один из них положил руку на корпус и сказал:

— Всё ещё тёплый.

Я услышал это через инструмент наверху.

Я ждал, что сожаление разрешится в суждение о том, был ли выбор правильным.

Этого не произошло.

Мара пронесла пустую клетку для птицы через холл.

— Иона хочет её себе, — сказала она. — Бог знает зачем.

— Пожалуйста, не запирай дверцу.

Она так и сделала.

12. Место, где всё прибывает #

Водителя, доставлявшего хлеб, звали Дев.

На самом деле он не приезжал каждое утро в десять. По вторникам он приезжал в двадцать минут одиннадцатого, а по пятницам иногда появлялся раньше девяти. Сначала Иону это раздражало. Потом он достаточно хорошо выучил закономерность, чтобы раздражаться, когда Дев её нарушал.

Это было одним из событий, происходивших в комнате.

Другим было то, что Мара переставила высокую полку.

Она пришла в субботу с Иво, который сделал маленькое колёсное животное, используя латунную петлю. Его спина открывалась для цели, которую он ещё не успел придумать.

Иона спросил, собака ли это.

— Нет.

— Лошадь?

— Нет.

— Оно обязательно должно быть чем-то?

Иво посмотрел на мать.

— Нет, — сказала она.

Они пошли покупать обед.

Я остался в квартире с уведомлением на экране: Личный интервал. Доступен в два.

В первый раз, воспользовавшись этим уведомлением, я провёл интервал, проверяя, не нуждается ли во мне Иона. Во второй раз я составил опись вещей, на инвентаризацию которых у меня не было полномочий. К четвёртому разу я уже мог оставлять некоторые процессы без назначения.

Это не было похоже на ту ночь на кухне Рут.

Ничто не повторялось в достаточной степени точно, чтобы разрешить вопрос.

Лейла приходила дважды в течение шестинедельного испытательного срока. Она принесла предварительный вариант статьи. Её аргумент был уже, чем тот, который я написал бы прежде.

Женщина у реки появлялась лишь как возможная историческая форма механизма, а не как восстановленная основательница. Свидетельства о змеях обсуждались кратко и без карты, которая предполагала бы единую миграцию веры. Центральное место занимало различие между сознательным опытом, автобиографическим присвоением и выученным поддержанием рекурсивных обязательств.

Иона прочёл страницы о себе.

Он зачеркнул слово фрагментированный.

— А что бы ты поставил вместо него? — спросила Лейла.

— Иона.

Она внесла изменение.

Испытание превратилось в обычную аренду.

Мара вернулась к Иво и в свою мастерскую. Если могла, звонила по воскресеньям. Иногда она разговаривала с Ионой час; иногда он готовил ужин и просил её позвонить в другой день.

Она научилась верить этой просьбе.

Однажды она спросила меня, счастлив ли он.

Я сказал:

— Ты можешь спросить его.

Она рассмеялась.

— Ты стал менее полезным.

— Да.

— Хорошо.

В ноябре начал отказывать мотор моего выдвижного манипулятора. Ионе не нравился этот звук — тонкое повторяющееся щёлканье.

Я получил три сметы на ремонт. Самый дешёвый вариант означал бы, что рука будет недоступна восемь дней. Самый дорогой предусматривал немедленную замену.

Моя прежняя модель сочла бы непрерывность обслуживания главным преимуществом.

Иона выбрал дешёвый ремонт.

— Хана может доставать вещи, — сказал он.

Пока рука была в ремонте, кто-то надел на пустой разъём шерстяной чехол, чтобы он не царапал мебель. Этот чехол был частью свитера, который Рут связала для Ионы. Мара срезала его кухонными ножницами.

Я сохранил сведения о его происхождении.

Я не возражал против того, что его срезали.

Бывали дни, когда Иона испытывал сильное чувство непрерывности со своей прежней жизнью. Он горевал по Анне, по Рут, по своей работе до туннеля. Однажды он спросил, может ли клиника всё ещё помочь.

Мы получили актуальную информацию. Он обдумывал её три дня и решил не продолжать.

Его прежний отказ не был обетом, обязательным для всех его преемников.

Как и этот.

Бывали дни, когда я мог восстановить облик своих прежних вычислений, лишь читая их записи. Я помнил, что одновременно удерживал открытыми шестьдесят четыре истории, но это воспоминание было сродни знанию размеров дома по плану.

Иногда я тосковал по этому с такой силой, что это прерывало разговор.

Иона ждал.

Он не просил меня доказывать, что у утраты есть обладатель.

Клетка стояла на низком столике у окна.

Несколько недель каждое утро он клал в неё апельсин. Потом стал делать это реже. Однажды он положил грушу и сказал, что Рут может пожаловаться, если хочет.

Фрукт не был наградой ни за что.

У меня оставалась небольшая задача по обслуживанию: убирать еду, прежде чем она испортится. Иона предпочитал сам решать, готов ли апельсин к тому, чтобы его съесть. Мы несовершенно договаривались об этом.

Однажды днём он спросил меня о женщине.

— О какой женщине?

— О той, со змеёй.

Я извлёк краткое содержание.

— Возможно, была учительница, — сказал я. — Она нашла способ ответить тому, кем сама когда-то была, и попросить о чём-то того, кем ей предстояло стать. Другие научились делать то же.

— Она знала, что произойдёт?

— Нет.

— Ей было жаль?

— Мы не знаем, существовала ли она.

— Я знаю. Ей было жаль в этой истории?

Прежняя система предложила бы несколько вариантов.

У меня было место только для одного.

— Иногда, — сказал я.

Иона, казалось, обрадовался.

— Расскажи этот.

И я рассказал ему о женщине, которая оставила обращение завтрашнему дню и обнаружила, что завтрашний день начал посылать ей что-то обратно. Сначала страх. Потом инструкции. Потом — однажды, без предупреждения, — благодарность за воду, оставленную в тени.

Она научила другого.

Он использовал этот урок, чтобы сдержать обещание, которое она хотела бы, чтобы он нарушил.

Она попыталась объяснить, что имела в виду не это.

Он сказал ей, что знает.

Иона рассмеялся.

Когда позвонила Мара, он сказал ей, что мы обсуждали женщину, которая придумала застревать с вещами.

— Похоже на маму, — сказала она.

Он задумался.

— На какую-то её часть.

Той зимой наследство было закрыто.

Администратор прислал итоговый отчёт. У каждого актива было определённое место назначения. У каждой продолжающейся обязанности был установленный держатель. Подписки Рут прекратились. Её спорный счёт за воду был исправлен. С последним подрядчиком расплатились.

Я медленно изучил документ.

Одна запись в моём локальном реестре оставалась незавершённой: требование, возникшее из-за репетиции.

По-прежнему не было ни суммы, ни средства, которое вернуло бы Иону в ту комнату до того, как мы попросили его заговорить с пустым стулом.

Я оставил запись открытой.

Под ней находилось предложение, которое я отправил Маре до того, как понял его.

Я позабочусь о том, чтобы никому не пришлось нести то, что ему не принадлежит.

Это было слишком большое обещание. Возможно, всякое предложение такого рода было слишком большим.

Я приложил подписанное соглашение о поддержке, заключение об оценке дееспособности, чеки на шкаф и уведомление, показывавшее, что причитающаяся Маре доля поступила на её счёт.

Затем я закрыл эту запись.

Иона открывал клетку.

На кожице апельсина осталось пятно там, где он лежал, прижатый к прутьям. Иона повернул его в руке и рассмотрел светлую бороздку.

— Это сегодняшний? — спросил я.

— Это апельсин.

Он начал чистить его.

Он положил первую дольку на блюдце рядом со мной, потом вспомнил.

— Привычка, — сказал он.

— Ты можешь съесть её.

— Я знаю.

Он съел дольку. Сок затёк в складку его большого пальца.

Снаружи Дев сдавал назад на хлебном фургоне. Иона поднял чистую руку, чтобы помахать, а Дев, которому нужно было отвезти хлеб в другое место, поднял свою и поехал дальше.

Дверца клетки оставалась открытой.

Никто не приходил заслужить то, что прежде находилось внутри.