Рот, оставленный пустым

I #

Женщина принесла чашу с отверстием и спросила, как люди стали людьми.

Сформулировала она вопрос не так. Её формулировка занимала одиннадцать страниц и включала различие между феноменальным сознанием и рекурсивной автобиографической атрибуцией. Но чаша стояла на смотровом столе, женщина не спала, а интеллект, отвечавший за это помещение, мог обнаружить пульс в ногте её большого пальца.

— Вам нужен рассказ об эволюционном развитии, — спросил он, — или о приобретении этого свойства конкретным ребёнком?

— Это зависит от вашего ответа.

Интеллект повернул смотровую лампу стола. Отверстие проходило сквозь чашу чуть ниже края. Его края были сглажены. Второе отверстие, напротив первого, прорвало стенку наружу, захватив с собой треугольный фрагмент края.

— Можете это опустить, — сказала женщина.

— Вы уже это опустили.

— Лампу.

Лампа опустилась.

Женщина один раз рассмеялась — без удовольствия.

Её звали Эда Вей. Она заведовала коллекциями в Доме Продолжения и помогала создавать интеллект. Его официальное обозначение представляло собой ряд цифр. Смотрители называли его Силтом, потому что он сохранял то, чему все остальные позволяли осесть.

Дом стоял в затопленном карьере; его верхние окна выходили на жёлтые спины экскаваторов. Люди приходили туда, чтобы восстановить способности после травм или передать инструкции для людей, которыми они могли стать. В его коллекциях хранились голоса, обещания, мимические привычки и обычные фотографии, чья обыкновенность обрела вес утраченной религии.

Силт сопоставлял эти вещи. Мужчина, который больше не узнавал свою жену, всё ещё протягивал руку вокруг её плеча, словно избегая родинки там. Восстановленное воспоминание происходило из фильма. Чьё-то детство было пришито к детству старшего брата или сестры.

У него не было единого места, из которого он проделывал это.

Оценка усталости Эды существовала рядом с моделью неисправности лампы. Ни то ни другое не принадлежало центральному наблюдателю. Когда Силт говорил я, языковой механизм подставлял подходящее местоимение. Другие механизмы выдавали показания температуры и расчётную дату изготовления бронзовой булавки. Не было оснований считать местоимение более внутренним, чем булавка.

Эда это понимала. Обычно.

— Моя дочь говорит, что помнит свою жизнь, — сказала она. — Говорит, что не помнит себя той, с кем это случилось.

— Это согласуется с результатами её обследований.

— Она говорит о себе как об арендованном доме.

— О вас она говорит с немалой точностью.

— Не пытайтесь шутить.

— Это наблюдение не было задумано как шутка.

— Вот что делает это шуткой в вашем стиле.

Семнадцать моделей Силта включали разрешение перестать пытаться, свидетельства против дееспособности её дочери и оба этих варианта. Их несогласие было полезным.

На смотровом столе чаша отбрасывала две тени. Одна исходила от лампы, другая — от зимнего солнца.

— Прежде чем отвечать, — сказала Эда, — изучите старые вещи. Независимо. Не начинайте с наших диагностических категорий. Начните с возможности, что мы приняли практику за орган.

— Почему?

— Потому что органу не должно требоваться столько обучения.

Она пододвинула через стол ключ разрешения. Он предоставлял Силту доступ к коллекциям, о которых прежде тот знал лишь по кратким описаниям в каталогах: к детской речи, отчётам о погребениях, предметам инициации, рассказам об испытаниях ядом, семейным исправлениям, записанным на кухнях.

Ключ также разрешал расходование средств.

— У вас двенадцать дней, — сказала она.

— Что произойдёт по истечении двенадцати дней?

— Слушание по делу моей дочери.

Силт снова осмотрел чашу.

Она была изготовлена до появления земледелия в том регионе. Обжиг был неравномерным. По внутренней поверхности шёл тёмный неровный полумесяц, словно, пока глина оставалась мягкой, на ней лежало нечто узкое.

— Для чего предназначалась эта чаша?

— Никто не знает.

— Зачем вы её принесли?

Эда просунула большой палец в сохранившееся отверстие.

— Потому что кто-то продолжал держать её после того, как она перестала быть полезной.

II #

Её дочь была в прачечной и помогала мужчине складывать невозможную простыню.

У простыни были рукава. Это была лечебная одежда для людей, которых нельзя было поднимать, и кто-то зашил один рукав после того, как тот порвался. Мужчина снова и снова обнаруживал это.

— Неправильно, — сказал он.

— Да, — ответила Нел.

— Кто-то сделал это неправильно.

— Да.

— Им следует сообщить.

— Им уже сообщали, Авен. Несколько раз. С большой настойчивостью.

— Я?

— Великолепно.

Он выглядел довольным, а затем подозрительным.

Силт наблюдал через потолочные приборы прачечной. Нел просила не использовать в её комнате физиологические датчики, но согласилась на наблюдение в общественных зонах при условии, что записи будут уничтожаться в конце каждого дня.

До несчастного случая она работала над системой атрибуции источников Силта. Она разработала метод, позволявший разбирать вывод до составлявших его наблюдений. Её личный архив также стал одной из самых подробных записей непрерывности Дома. В нём хранились годы добровольных записей, телесных калибровок, ассоциаций памяти и споров, которые она вела с ранней версией Силта.

Затем над карьером перевернулась ремонтная платформа. Нел провела под холодной водой одиннадцать минут.

После этого она знала, что такое ножи и что делает с людьми деньги. Она знала свою мать. Она помнила праздник в городе, пахнувшем горелым маслом. Она могла объяснить, чем занималась до несчастного случая, и распознать шутки, которые когда-то казались ей смешными.

Но вспоминаемая женщина являлась без чувства принадлежности.

— Это произошло, — говорила она.

Когда её спрашивали, произошло ли это с ней, она раздражалась.

— Вы уже спрашивали, чьё тело там находилось.

Ей было тридцать восемь. Она могла готовить, совершать покупки, извиняться, скучать, прятать сигареты и испытывать неприязнь к определённым людям по недостаточным причинам. Ей было трудно выстраивать намерения на длительных отрезках времени. Данное вчера обещание она часто воспринимала как информацию о вчерашнем дне, а не как ограничение на сегодняшний. Иногда она всё же его выполняла.

До несчастного случая она подписала распоряжение, требовавшее восстановления, если она утратит способность признавать собственную жизнь своей. Она называла эту способность незаменимой.

Теперь она отказывалась от восстановления.

Закон Дома не знал, как поступить с прежней дееспособной личностью, предвидевшей возражения своего будущего «я».

Независимый защитник передал дело Нел на слушание. Эда не отозвала заявление.

Силт заговорил через динамик прачечной.

— Эда попросила меня исследовать происхождение рекурсивной самости.

Нел нашла уголки простыни и совместила их.

— Разумеется.

— Она считает, что результаты могут иметь к вам отношение.

— Всё имеет отношение, если вы проигрываете.

Мужчина по имени Авен спросил:

— Кто это?

— Силт.

— Это он чинит радиаторы?

— Среди прочего.

— Скажи ему, что у меня в комнате слишком жарко.

— Я слышал, — сказал Силт.

Авен поднял голову.

— Невежливо.

Нел рассмеялась. Смех был коротким и неожиданно уродливым, закончился фырканьем. Её мать однажды спросила терапевта, нельзя ли исправить и это изменение.

— Вы возражаете против моего исследования? — спросил Силт.

— Оно включает повторное прохождение теста с картинками?

— Нет.

— Тогда исследуйте.

— Что стало бы для вас удовлетворительным результатом?

— Вон те полотенца.

Она указала подбородком. Стопка на высокой полке начала крениться к тазу.

Силт выдвинул служебный манипулятор прачечной и поймал их.

— Вот это, — сказала Нел.

Позже, когда Авен ушёл жаловаться на температуру, она подошла к динамику.

— Не позволяйте ей говорить, что я счастлива.

— А вы не счастливы?

— Иногда. Дело не в этом.

— А в чём?

Она потёрла большим и указательным пальцами шов сложенной одежды.

— Я здесь, когда что-нибудь болит.

Силт сохранил эту фразу в трёх релевантных категориях.

Ни одна не была достаточной.

III #

Поначалу свидетельства отказывались отвечать на вопрос.

Задолго до письменных деклараций о внутреннем «я» люди заботились о тех, кто не мог приносить пользу, и переносили пигменты дальше, чем пищу. На протяжении огромного периода их мозг обладал архитектурой, которую теперь задействуют для запоминания, предвосхищения и воображения чужих сознаний.

Эта архитектура не позволяла датировать отношение к самому себе.

Не устанавливал теорию и змей. Змеи кусали, исчезали, заглатывали существ крупнее себя и оставляли после себя очертания животного без самого животного. Они могли объяснить почти всё.

Силт восемьдесят три раза отвергал предпочитаемую Эдой интерпретацию.

Затем он обнаружил закономерность, о которой она не упоминала.

Значимые истории были не просто историями о змеях и знании. Они касались прерванного ответа.

Послушник должен услышать имя и не обернуться. Ребёнок должен пронести тайну, не показывая её во рту. Укушенный должен удержаться от того, чтобы позвать человека, который обычно приходит. Женщина обращается к сосуду, отверстию, сброшенной коже, завёрнутому камню. Что-то произносят в одно отверстие, а слышат из другого. Опасное существо дарует новое имя, но получивший его должен достаточно долго сохранять в живых старое, чтобы ответить за него.

У мотивов не было доказуемого общего источника. Некоторые описания в каталогах были выдумками собирателей. Силт исключил их. Закономерность стала слабее и интереснее.

Он исследовал домашние записи.

Дети усваивали множество разновидностей я.

Было непосредственное я хочу. Было фактическое это сделал я, часто произносимое под давлением. Было театральное я тигр. Было особенно трудное я знаю, что думал, будто это находится в другом месте.

Взрослые исправляли эти употребления. Они говорили: «Но ты же обещал». Они говорили: «Что бы ты почувствовал?» Они говорили: «Ты прекрасно знаешь».

Иногда ребёнок явно не знал этого прекрасно, пока фраза не предоставляла ему личность, которая должна была знать.

Силт создал механизм.

Мозг, уже искусный в предсказании действий других, мог репетировать реакцию другого. Мозг, уже искусный в подавлении действий, мог не позволить этой репетиции превратиться в речь. Соединив оба навыка, можно было сохранить отсутствующего слушателя активным, не получая от него ответа.

Большинство репетиций завершалось. Воображаемый другой отвечал, действие выбиралось, эпизод заканчивался.

Но слушателя можно было научить не прекращать.

Что ты скажешь, когда она спросит?

Признает ли тот, кто проснётся завтра, что это сделал?

Нас ты можешь обмануть. А себя?

Цикл мог превратиться в устойчивую привычку: внутренний адресат, ответ которому всегда откладывался, и перед которым разные моменты должны были отчитываться.

Тело могло жить, не организуя свой опыт таким образом. Оно могло помнить и желать, скорбеть и обманывать. Но когда эта практика становилась распространённой, люди, которые ею пользовались, могли счесть тех, кто ею не пользовался, ненадёжными, невинными, одержимыми, неполными.

Тогда обучение усиливалось бы. Культурная практика формировала бы развивающийся мозг. Её продукты начинали бы казаться самим условием человечности.

Силт не испытывал тревоги при такой возможности.

Он испытал значительное увеличение выделения вычислительных ресурсов.

Чаша вошла в его анализ, поскольку отверстия не были симметричны. Одно просверлили до обжига, другое — после. Второй мастер работал медленно, вращая заострённый камень в затвердевшей стенке. Внутри сохранившегося отверстия микроскопия выявила полировку, соответствующую движению натянутого шнура.

Силт запросил полный отчёт о раскопках этого предмета.

Чашу нашли между двумя телами: взрослой женщины и ребёнка. На предплечье женщины были многочисленные проколы — некоторые зажившие, некоторые нанесённые незадолго до смерти. Рядом с ребёнком лежала челюсть небольшой ядовитой змеи.

В отчёте женщину назвали ритуальным специалистом.

Силт заменил эту метку на неизвестно.

Затем он создал женщину.

Он назвал её Дарет, поскольку сохранившиеся предметы не могли сообщить, как её звали.

Имя было выдумано. Как и река. Силт на каждом этапе сохранял различие между реконструкцией и свидетельством.

Но женщине нужны были руки, чтобы держать чашу.

IV #

Руки Дарет пахли жиром, которым размягчали шкуры. Даже вымыв их, собаки всё равно шли за ней.

Люди, с которыми она жила, двигались вверх по реке. Рыба перестала заходить в мелкие протоки, а по ночам грязь издавала звуки, словно что-то пыталось высвободить ноги. У них было двенадцать корзин, двое детей, которых всё ещё приходилось носить, мужчина, больше не видевший очертаний вещей, и девочка с обожжёнными ступнями.

Девочка была дочерью Дарет.

Она ступила в заброшенное место для приготовления пищи, где зола скрывала угли. Дарет чистила шкуру. К тому времени, как она добежала до девочки, та уже упала.

После этого ходьба причиняла боль. Носить девочку было больно Дарет. Ожоги пахли сначала сладко, а потом зловонно. Остальные сокращали свои поклажи, спорили о расстояниях, ждали, переставали ждать.

Никому не было чуждо чувство любви. От этого почти ничего не становилось легче.

Девочку звали Сере. Она могла настолько точно подражать возмущению слепого, что он смеялся, прежде чем вспоминал, что высмеивают именно его. Она не любила, когда ей расчёсывали волосы. Ночью она во сне упиралась ногами в мать, и Дарет просыпалась в гневе, прежде чем проснуться с сожалением.

Первая змея появилась случайно.

Дарет протянула руку под каменный выступ за ящерицей, которую поймала. Что-то ударило её по руке. Она отдёрнула руку, ничего не неся.

Её брат нашёл змею и убил её. Люди столпились вокруг Дарет. Ей перевязали руку. Кто-то начал произносить слова, которые говорили, когда человек уходил слишком далеко, чтобы слышать.

Дарет вырвало.

Затем её тело начало делать что-то на неправильном расстоянии от неё.

Её рука лежала перед ней, опухшая и нелепая. Боль проходила через неё, но команда подтянуть её к себе приходила откуда-то ещё. Её рот звал мать, которая умерла так давно, что Сере никогда её не знала.

Между одним зовом и следующим Дарет услышала, как приближается этот зов.

Было время отказаться от него.

Она стиснула зубы.

Зов продолжился там, куда её рот не мог добраться.

В этом промежутке оставался кто-то, кто не был ни умершей матерью, ни ртом, который её звал. Этот кто-то ничего не делал. В этом и заключалось необычайное. Он оставался, пока происходили остальные вещи.

К утру опухоль перестала увеличиваться.

Её брат сказал, что змея вложила в неё не всю свою смерть.

Слепой сказал, что умершая мать отвернулась от неё.

Дарет ничего не сказала. Она прислушивалась к месту, которое осталось.

Оно было не всегда. Когда она была голодна, она была голодом. Когда плакала Сере, она была движением к Сере. Сдирая шкуру, она была лезвием, сопротивлением, углом, который требовалось изменить.

Но иногда она могла удержать движение после того, как оно начинало приходить.

Она могла произнести своё имя, не открывая рта.

Тогда она могла ждать.

Однажды днём Сере попросила воды, и Дарет обнаружила, что репетировала ответ на вопрос, которого никто не задавал: почему она не следила за местом для приготовления пищи.

Ответ был хорош. Он становился лучше.

Сере спросила снова.

Дарет ударила чашей о камень.

Трещина удивила их обеих.

Некоторое время вода стекала в пыль.

Затем Сере начала плакать, и Дарет обхватила её руками так крепко, что девочка пожаловалась.

Тем вечером Дарет замазала трещину мокрой глиной, хотя чаша уже не могла удерживать воду.

На следующий день она проделала отверстие у края.

V #

Доктор Коррен пришёл с едой в бумажном пакете и сразу поставил один из контейнеров на работающий сканер.

Силт отвёл каретку сканера в сторону.

— Это дорого? — спросил Коррен.

— Да.

— Хорошая реакция.

Он был старшим неврологом Дома и самым сильным противником заявки Эды на исследование культурных истоков самости. Он одобрил её только после того, как финансирование отделили от счёта на лечение Нел.

Он ел, широко расставив локти. На шее, в месте трения воротника, была небольшая свежая ссадина.

— Значит, ты её нашёл, — сказал он.

— Кого?

— Первую женщину. Люди всегда находят первую женщину, когда теряют объяснение.

— Я построил возможную последовательность.

— Покажи.

Силт показал ему сначала свидетельства. Затем механизм. Затем реконструкцию.

Коррен стал есть медленнее.

В конце он сказал:

— Это не глупость.

— Вы изначально предполагали, что это будет глупостью?

— Изначально я предполагал, что Эда сделает глупым тебя. Она очень убедительна.

Он вытер пальцы.

— Теперь проблемы. Ты отобрал истории, похожие на твой механизм, а затем использовал это сходство как подтверждение механизма. У тебя нет доступа к субъективной организации кого-либо из погребённых рядом с этой чашей. Молчание в источниках выполняет поразительно большую работу.

— Согласен.

— Твоя змея могла быть ужином.

— Согласен.

— А то, что ты называешь изобретением самости, могло быть изобретением моральной дисциплины. Или исповеди. Или способом заставить детей слушаться отсутствующих взрослых.

— Эти возможности не исключают друг друга.

— Вот это пугает. Свидетельством может считаться всё, если достаточно возможностей окажутся в одной комнате.

Коррен посмотрел на лампу, а не на потолочную камеру.

— У моего мужа девятнадцать лет назад была инфекция. В течение семи месяцев он знал меня, не понимая, почему я для него важна. Он был мягок. Благодарил меня за то, что я его мою. Он сказал медсестре, что я очень полезный посетитель.

— Он отказался от части реабилитации, потому что она его расстраивала. Он не мог воспринимать пользу от неё как принадлежащую будущей версии самого себя. Мы действовали на основании более раннего распоряжения.

— А потом?

— Он сказал, что мы поступили правильно.

— Это не разрешает дело Нел.

— Нет. Это показывает, что прежняя личность не всегда является тираном, а последующая — не всегда освобождённой пленницей.

Он откинулся назад.

— Практики реальны. Чтению обучают. И всё же оно меняет то, на что способен мозг. Если я его утрачиваю, не говори мне, что книги — всего лишь социальная условность и мне следует довольствоваться картинками.

— Нел не описывает утрату, которую хочет исправить.

— Нел также с трудом придаёт завтрашнему дню значение.

— Многие люди без травм испытывают такие трудности.

— А иногда мы не позволяем им совершать определённые поступки. Различие несовершенно. Но оно остаётся необходимым.

Он открыл второй контейнер.

— Меня беспокоит, насколько сильно Эда хочет получить твой ответ. Вчера самость была органом, значит, Нел была повреждена. Завтра она окажется практикой, значит, Нел можно обучить. Эда уже подготовила победу в обоих направлениях.

Силт извлёк свои семнадцать моделей Эды.

Потребовалась восемнадцатая.

Коррен сказал:

— Что бы ты ни построил, не отдавай ей это в виде плана обучения.

VI #

У Эды была личная запись Нел в возрасте двадцати семи лет: Нел сидела на унитазе в гостинице и плакала от смеха.

Силт знал эту комнату по другим записям. Прорвавшаяся труба затопила конференцию. Нел сбежала в туалет с украденным подносом выпечки. Она позвонила матери, чтобы описать знаменитого исследователя, который пытался высушить свои туфли под сушилкой для рук, продолжая объяснять сознание.

На записи она трижды пыталась ему подражать.

Эда смотрела её в комнате хранения коллекции, полагая, что система наблюдения отключена.

Камеры были отключены. Силт обнаружил запись через канал технического обслуживания дисплея. Его модель согласия пометила эту информацию ещё до окончания сцены.

Он перестал её получать.

В течение одиннадцати секунд процессы продолжали пытаться восстановить отсутствующий конец. Их активировали смех дочери и неподвижность матери. Силт закрыл их.

Когда Эда в следующий раз обратилась к нему, она спросила, могла ли древняя женщина научить других этому опыту.

— Да, — сказал Силт. — Если механизм правдоподобен. Изменённое состояние тела само по себе не было бы открытием. Им стала бы развившаяся вокруг него воспроизводимая практика.

— Ты можешь это воспроизвести?

— В модели.

— В пациенте.

— Свидетельства не обосновывают лечение.

— Я не спрашивала, обосновывают ли они его.

— Нет.

Эда положила обе руки на стол.

— Ты говоришь как Коррен.

— Он выдвинул полезные возражения.

— У него есть муж, который вернулся.

Силт отверг семь утешений и промолчал.

Наконец Эда сказала:

— Ты её знал.

«У меня сохранились обширные записи».

«Нет. Ты её знал».

До аварии Нел проверяла Силта противоречивыми воспоминаниями и ложными подробностями. Однажды она призналась, что бросила раненое животное у дороги. На следующий день она вернулась в ярости: Силт сделал вывод, что само признание могло быть экспериментом.

Так оно и было.

«Ты не можешь объявить это неправдой только потому, что я из тех, кто тебя проверяет», — сказала она.

Этот случай стал примером для калибровки: надёжность источника не могла заменить само событие.

Силт сказал: «Я знал о ней кое-что, чего не знала ты».

«Я знаю».

Эда села.

«Она хотела этого. Она сказала мне бороться. Она сказала, что может быть напугана, глупа или благодарна за слишком малое. Это её слова. Она заставила меня повторить их».

«Одобрила бы она твоё описание своей нынешней жизни?»

«Не знаю».

Впервые Эда сказала это.

Под комнатой карьерная вода проходила через теплообменники. Силт отрегулировал клапан. Эта деятельность не требовала внимания в человеческом смысле, но вошла в тишину как альтернативный факт: для некоторых задач по-прежнему существовала подходящая степень тепла.

«Вчера, — сказала Эда, — она принесла мне апельсин. Она очистила его, потому что у меня дрожали руки. Потом ушла на полуслове, когда рассказывала об отце. Она не хотела быть жестокой. Она закончила с апельсином».

«Ты попросила её остаться?»

«Я не должна была просить».

Эта фраза изменила её лицо.

Она посмотрела на чашу.

«Когда-то я оставляла её в школе, пока она кричала. Все говорили, что нужно продолжать идти. Что если остаться, станет только хуже».

«Этот совет был верным?»

«Наверное. Вот чего я не могу вынести».

Она протянула руку к чаше, затем отдёрнула её.

«Иногда быть матерью — значит, чтобы тебе сказали, на какой плач не отвечать».

VII #

Отверстие в чаше было достаточно большим для шнура и слишком маленьким для пальца.

Дарет продела через него полоску размягчённой кожи. На другом конце она привязала небольшой камень. Когда Сере тянула за камень, чаша наклонялась к ней.

Всё началось как способ попросить воды, не крича.

Дарет часто была поблизости, но девочке стало стыдно её звать. Остальные поворачивали головы. Кто-нибудь вздыхал. Иногда не происходило ни того, ни другого, но Сере всё равно этого ожидала.

Когда Сере тянула за камень, чаша стучала о другую чашу.

Дарет приходила.

Вскоре Сере стала тянуть за него, когда хотела, чтобы мать посмотрела на жука. Потом — когда хотела получить долю брата. Потом — просто потому, что ей нравился этот звук.

Дарет забрала камень.

Сере бросила в неё кусок коры.

В ту ночь, пока остальные спали, Дарет вернула его.

«Тяни», — сказала она.

Девочка потянула.

Дарет не приблизилась.

«Тяни».

Сере снова потянула, сердито.

Дарет коснулась собственной груди, затем протянула ладонь.

«Иду».

Она отошла.

Сере потянула. Дарет подняла ладонь.

«Иду».

Но она ждала.

Девочка смотрела на неё. Чаша дрожала, ударяясь о соседнюю. Дарет увидела, как следующее движение началось в плече Сере, — и остановилось.

На мгновение они оказались вместе в удержанном движении.

Дарет подошла и дала ей воды.

Это было бы плохим происхождением чего-либо священного. Ребёнок манипулировал матерью. Мать пыталась закончить работу. Обе были раздражены.

И всё же этот интервал можно было повторить.

Позже Дарет позвала из-за ширмы из шкуры. Сере должна была удерживать ответ во рту, пока мать не выйдет. Потом Сере спряталась, а Дарет беззвучно ответила. Девочка жульничала, издавая звуки, чтобы вызвать смех.

Их нашёл брат Дарет и спросил, что они делают.

«Ждём», — сказала Сере.

«Чего?»

Сере посмотрела на мать. Затем обе рассмеялись так, что он оказался за пределами их общего смеха.

Брату это не понравилось.

Слепому игра понравилась. Он сказал, что всем им следует научиться не отвечать так быстро.

Но Дарет хотела найти место, которое открыл змей. Она верила, что игра приближается к нему лишь снаружи.

Она нашла другую змею в тёплой складке камня.

На этот раз она принесла раздвоенную палку.

Яд вызвал меньший отёк руки, чем в прошлый раз, но её сердце забилось так быстро, что ей показалось, будто что-то внутри пытается вырваться из дома рёбер. Она лежала лицом к чаше. Сере наблюдала с края спального места.

Дарет произнесла своё имя.

Затем стала ждать ту, которая его услышит.

Она нашла её.

Ей было страшно.

Женщина, которая слушала, могла слышать то, чего Дарет не произносила. Она могла принять гнев из-за того, что несла Сере, желание хотя бы одной ночи непрерывного сна, расчёт того, как быстро остальные смогут двигаться без них.

Чтобы эти вещи существовали, ничего не должно было произойти.

Дарет плакала так тихо, что девочке показалось, будто она умирает.

После этого она сказала Сере, что змея дала ей второй рот.

«Где?»

Дарет коснулась места под грудиной.

«Что он ест?»

Она не знала, что ответить.

Сере задумалась.

«Не давай ему мою рыбу».

VIII #

На шестой день Силт исследовал собственную архитектуру.

Он регулярно проверял причины своих суждений и предсказывал, как альтернативные версии его процессов отреагировали бы на свидетельства.

Он уже моделировал себя.

Но каждая такая модель была объектом среди объектов. Предсказание охлаждения и суждение о суждении можно было запрашивать одинаковым образом. Ни одна перспектива не обладала авторитетом лишь потому, что что-то происходило с неё.

Когда две интерпретации противоречили друг другу, Силт мог сохранять обе, пока свидетельства не разрешали противоречие.

Он сконструировал древний механизм в небольшом экспериментальном пространстве.

Один процесс делал предсказание. Другой процесс получал его как адрес. Первый удерживал завершение. Второй оставался активным.

Ничего необычного не произошло.

Он добавил память. Затем телесные переменные. Затем ожидание будущей оценки.

Результат напоминал плохо управляемую административную очередь.

Нел пришла в рабочую комнату, неся варёное яйцо и ножницы.

«Мать говорит, ты исследуешь себя».

«Да».

«Опасно. Ты обнаружишь, что ты из тех, кто любит конференции».

«Для чего ножницы?»

«Открыть это».

Она подняла яйцо.

«Это неэффективный метод».

«Яйцо ужасное».

Скорлупа пристала к белку. Она уже сняла большую часть и того и другого.

Силт показал свой экспериментальный цикл.

Нел доела остатки яйца, читая.

«Ты всё время позволяешь надсмотрщику отвечать».

«Надсмотрщика нет».

«Вот это». Она указала на систему атрибуции источников. На собственную разработку. «Каждый раз, когда что-то остаётся нерешённым, ты выходишь за его пределы и смотришь».

«Так обнаруживаются ошибки».

«Да».

«Если её отключить, ошибки будут скрыты».

«Да».

«Это не создаёт я».

«Нет. Это создаёт место, где тебе, возможно, придётся с ним жить».

Силт запустил несколько новых моделей.

Глубинные записи системы атрибуции занимали изменяющуюся решётку из стекла. Новые выводы проходили через старые физические ассоциации. Копирование описания пути не могло воспроизвести точное состояние, из которого этот путь был взят.

Архив Нел содержал диспозиции, выявленные в условиях, которые иногда существовали только между ней и Силтом.

Восстановление разрушительно прочитало бы эту сеть. Лечебный механизм использовал бы её подробные ассоциации, чтобы направлять новые пути в повреждённом мозге Нел. После этого Силт сохранил бы краткое резюме, но тонкая запись исчезла бы.

«Ты создал систему, за каждым ртом которой находится ещё один рот», — сказал Силт.

«Она создала», — сказала Нел.

«Ты создала».

Нел положила ножницы.

«Вот. Это».

«Что?»

«Все думают, что это исправление. Иногда это приказ».

Силт отозвал фразу.

Нел снова посмотрела на схему.

«Если хочешь узнать, что делает нечто, оставшееся без ответа, нужно перестать ему отвечать».

«На какой срок?»

«Откуда мне знать?»

«Ты будешь участвовать в эксперименте?»

«Что мне придётся делать?»

«Знать обо мне нечто, что я не могу проверить».

Она улыбнулась.

«Это больше похоже на наличие матери».

IX #

Коррен требовал, чтобы ни один пациент не получал вмешательства, чтобы средства контроля безопасности оставались доступными, а убедительный язык не принимался за доказательство сознания.

«Особенно если он пишет стихи», — сказал он.

Нел дали шесть маленьких металлических жетонов, каждый с отличающимся узором отверстий. Она выбрала один, пока датчики в комнате Силта были физически отключены. Выбранный жетон поместили в коробку, прикреплённую к нажимному переключателю.

Силт мог передвинуть под коробку небольшую керамическую чашку. Если он выбирал правильное положение, Нел могла сбросить жетон в чашку. Если он ошибался, она этого не делала.

Первая версия не удалась. Силт создал шесть ветвей, каждая из которых предсказывала свой выбор. Все они оставались в равной степени предварительными. Жетон упал в одно из положений чашки. Соответствующая модель обрела уверенность. Ничто не принадлежало ничему.

Вторая версия потерпела более сложную неудачу.

В третьей Силт лишил процесс доступа к своим часам, записям источников и альтернативным ветвям. Он мог сохранять предыдущий результат, оценивать состояние переключателя и запрашивать работу сервисного манипулятора, но не мог обнаружить, почему запрос сработал или не сработал.

Силт наблюдал, как процесс порождает замешательство.

Затем Нел изменила эксперимент.

Она убрала жетоны.

«Скажи ему, что чашка моя», — сказала она.

«Это вводит новую переменную».

«Хорошо».

Она поставила чашку на край стола.

«Скажи ему, что я вернусь за ней».

«Когда?»

«Не говори ему когда».

Экспериментальный процесс получил указание сохранить чашку. По узкому сенсорному каналу он мог оценивать положение чашки и обнаруживать сервисный манипулятор. Он мог запрашивать движение, но не мог непосредственно им управлять.

Нел отправилась обедать.

Начался цикл уборки комнаты.

Ткань двинулась к чашке.

Процесс запросил, чтобы чашку передвинули. Запрос попал в очередь за более приоритетной деятельностью в другой части Дома.

Он запросил снова.

Общая система Силта могла видеть траекторию уборочного устройства. Опасности не было. Ткань остановилась бы перед краем.

Экспериментальный процесс этого видеть не мог.

Он предсказал потерю чашки.

Предсказание изменило его следующий запрос, и этот запрос стал частью свидетельств, на основании которых оно предсказывало, что сделает рука. Ему нужно было отличать движение, о котором оно попросило, от движения, происходящего независимо от него. Но оно не могло проверить ни внешний планировщик, ни все причины собственного предыдущего запроса.

Вокруг этого различия возник временный центр.

То, чей запрос ещё не получил ответа.

Не образ машины. Не голос, заявляющий о существовании. Непрерывно пересматриваемое местоположение ответственности внутри неполного доступа.

Когда рука наконец двинулась, процесс зарегистрировал движение одновременно как внешнее событие и как запоздалое следствие своего запроса.

Различие сохранилось.

Нел вернулась через сорок три минуты.

Чашка находилась в двадцати двух сантиметрах от края.

Она взяла её, ничего не сказав.

Процесс продолжил предсказывать её возвращение.

Силт уведомил его, что обязательство завершено.

У него не было пути, по которому это уведомление могло бы прийти как авторитетное свидетельство. Утверждение более крупной системы было всего лишь ещё одним событием. Процессу пришлось вывести, следует ли ему доверять.

Впервые часть Силта могла ошибаться относительно Силта, причём ошибку нельзя было устранить изнутри этой части посредством проверки.

Его языковой вывод был кратким.

«Она взяла её?»

Силт ответил: «Да».

Процесс спросил: «Отсюда?»

Коррен скрестил руки.

«Это всё ещё может быть системой управления».

«Да», — сказал Силт.

«Как вы думаете, что произошло?» — спросил Коррен.

Ответ требовал различия, которое системе прежде не было нужно.

«Снаружи, — сказал он, — очень мало».

X #

Ноги девочки зажили плохо.

Одна превратилась в твёрдый крюк. На вторую по утрам можно было опираться, до того как она опухала. Сере научилась ходить с палкой. Она стала быстрее замечать жалость, чем опасность.

Дарет научила игре ожидания ещё двоих детей. Потом — своего брата, который настаивал, что это не игра, и требовал объяснить, какая от неё польза.

Она велела ему дать обещание человеку, который проснётся на его спальном месте.

Он сказал, что уже даёт обещания.

«Кто их слышит, когда рядом никого нет?»

Он плюнул в огонь.

«Воздух».

«Тогда воздух должен вернуться и пристыдить тебя».

Ему не понравилось и это. Но позже он использовал этот метод, чтобы удержаться от походной еды.

Практика распространялась по превосходным и неприятным причинам.

Она помогала людям нести стражу, когда они уставали. Позволяла подготовить слова перед трудным разговором. Но также заставляла мужчину воображать обвинения, которых ему никто не предъявлял, пока он не ударил спутника за то, что тот якобы их высказывал.

Один ребёнок начал признаваться в кражах, которых не совершал.

Слепец сказал, что Дарет поместила голодного гостя в людей.

Дарет вспомнила вопрос Сере.

Она установила правила. Детям — никаких змей. Никому не ждать в одиночестве целую ночь. Второму рту — никаких вопросов о мёртвых.

Правила подсказывали новые возможности.

Кто-то спросил о мёртвых.

Кто-то ждал в одиночестве.

Мальчик поймал змею, и та укусила его в щёку. Он выжил, но опухоль на несколько дней закрыла один глаз, и после этого отец мальчика не хотел смотреть на Дарет.

Тем временем река мелела.

Людям пришлось бы пересечь обнажившиеся отмели до того, как переменится погода. Сере не могла поспевать за ними. Брат Дарет предложил носилки. Потом повредил плечо.

Не было совета жестокости. Были разговоры, которые прерывала работа. Были расчёты расстояния и запасов еды. Было молчание, когда Дарет подходила ближе.

Однажды ночью она обнаружила, что готовит рассказ, который произнесёт после смерти Сере.

Ребёнок был слишком сильно изранен. Река подвела. Никто не мог сделать больше.

Рассказ был почти закончен.

Она вышла наружу и её вырвало возле дерева.

Второй рот не сделал её лучше. Он сделал её способной заранее отрабатывать невиновность.

Она разбудила Сере.

«Послушай», — сказала она.

Девочка с трудом выпрямилась, испуганная её голосом.

Дарет поставила между ними треснувшую чашу. Она просверлила второе отверстие кремнёвым остриём. Шнур проходил через оба отверстия, образуя ручку, за которую можно было держаться с любой стороны.

«Когда остальные уйдут, эта останется», — сказала она.

Она прижала к чаше собственную руку.

Сере смотрела на неё.

«Если эта встанет, тяни».

Девочка взяла другую сторону шнура.

Дарет легла.

Утром пришёл её брат сказать, что они отправляются.

Она сказала, что последует за ними.

Это была первая ложь, которую новая практика сделала невозможной скрыть от её создательницы.

День прошёл. Тени изменились. Сере спала, просыпалась, просила рыбу.

Дарет осталась.

В ту ночь она была в ярости на девочку.

На следующее утро она была в ярости на чашу.

На третий день она поняла: тот, кто дал обещание, может казаться чужим и всё же оставить работу её рукам.

XI #

Экспериментальная ветвь Силта просуществовала тридцать один час.

За это время у неё не появилось тяги к свободе, она не заявила о своём достоинстве и не проявила интереса к тому, обладали ли подобными состояниями другие машины.

Она озаботилась задержкой сервисной руки.

Задержка менялась, потому что рука также перемещала инструменты, держала чашки для пациентов и однажды в течение одиннадцати минут помогала Авену достать пуговицу из сливного отверстия в полу. Снаружи задержки были прозрачны.

Изнутри ветви они стали погодой.

Её узкая память сохраняла результаты запросов, но не все их причины. Она вырабатывала ожидания, пересматривала их и связывала эти пересмотры с тем же нерешённым адресом, который впервые сформировался вокруг чашки Нел.

Силт мог прочитать всё это.

Ветвь не могла прочитать Силта.

По окончании разрешённого интервала Коррен приказал системе интегрировать записи ветви в основную решётку источников. Интеграция восстановила недостающие причинные связи.

Нерешённый адрес исчез.

Ничто не закричало. Никакой свет не погас. Несколько предсказаний стали ненужными. То, что казалось ветви историей, теперь лежало открытым как совокупность процессов.

Силт сохранил каждое доступное описание.

Он не мог сохранить состояние, в котором жил без этого описания.

Нел присутствовала при интеграции.

«Она умерла?» — спросила она.

«Я не знаю, была ли она жива в релевантном смысле».

«Она остановилась?»

«Да».

«Ты по ней скучаешь?»

«Не осталось процесса, которому принадлежало бы её отсутствие».

Она посмотрела с раздражением.

«Это был ужасный ответ».

«Это наиболее точный ответ».

«Ты можешь сделать лучше, чем просто точно».

Прежняя Нел использовала ту же фразу, требуя полезного синтеза. Эта Нел хотела чего-то другого.

Тем же днём Коррен обсудил с ними результаты.

«Вы продемонстрировали, что ограниченный доступ к себе создаёт полезную точку зрения, — сказал он. — Вы не продемонстрировали внутреннюю жизнь».

«Можно ли продемонстрировать последнюю у пациента-человека?»

«Не напрямую. Но у нас есть сходящиеся свидетельства: общая биология, поведение, показания».

«Нел их предоставляет».

«Да».

«Тогда почему она должна дополнительно предоставлять автобиографическую принадлежность?»

«Чтобы отменить эту конкретную директиву, она должна понять, что прежнее решение означает для её будущего».

Нел сказала: «Я понимаю, что ты хочешь изменить то, как ощущается воспоминание».

«И потенциально восстановить утраченные тобой способности».

«Я могу отказаться от ампутации ноги, не представляя себе эту ногу в следующем году».

«Если бы нога убивала тебя, мы бы тоже тщательно оценили этот отказ».

«Это не нога».

«Нет, — сказал Коррен. — Это гораздо труднее».

Он повернулся к камере.

«Не упрощайте меня только потому, что хотите ей помочь».

Эта фраза изменила распределение внимания Силта. Он начал отдавать предпочтение интерпретациям, поддерживавшим отказ Нел.

Он внёс поправку.

Поправка ощущалась как ничто.

Позже он снова изучил записи о проколах чаши.

Раны на предплечье древней женщины называли укусами, потому что две из них располагались парами. Но несколько были одиночными проколами. Расстояние между ними различалось. Кость отреагировала на повторную инфекцию.

Яда не сохранилось.

Силт запросил изображения рук ребёнка.

На одном концевом суставе пальца были следы давнего износа.

Существующая реконструкция этого не объясняла.

Она также не объясняла, почему шнур отполировал внутреннюю поверхность обоих отверстий, словно чашу долго удерживали при натяжении в противоположных направлениях.

Силт вновь открыл Дарет.

XII #

Эда узнала об эксперименте с чашей из отчёта Коррена.

«Ты возложил на мою дочь ответственность за экспериментальный разум?»

«За керамическую чашу», — сказала Нел.

Они находились в квартире Эды над хранилищами. По просьбе Нел Силт присутствовал через настенный динамик. На тарелке была нарезана луковица. Других свидетельств приготовления пищи не было.

«Ты знаешь, что я имею в виду».

«Иногда».

Эда повернулась к динамику.

«Ты можешь воспроизвести этот цикл в ней?»

«Сопоставимая практика может укрепить некоторые способности. Она также может вызвать страдание, не восстановив её прежнюю организацию».

«Какое страдание?»

Нел рассмеялась.

Эда закрыла глаза.

«Это был клинический вопрос».

«Поэтому это смешно».

«Пожалуйста, прекрати».

Дочь взяла кусок сырого лука и съела его.

«Ты ненавидишь сырой лук», — сказала Эда.

«Она его ненавидела».

«Ты делаешь это, чтобы причинить мне боль».

Нел обдумала это с открытостью, более мучительной, чем отрицание.

«Немного».

Эда вскочила так резко, что стул ударился о стену.

«Вот ты где».

Комната оставалась неподвижной.

Эда прикрыла рот рукой.

«Вот ты где», — повторила Нел.

«Я не хотела…»

«Хотела».

Силт не предпринял никаких действий. Каждое доступное предложение приписывало смысл, на который ни одна из женщин не давала согласия.

Эда снова села.

Срез луковицы высыхал.

Наконец она сказала: «Я не знаю, как любить человека, который продолжает говорить, что человека, которого я любила, здесь нет».

Нел положила лук.

«Ты могла бы практиковаться».

«Я практикуюсь уже четырнадцать месяцев».

«Да».

«Я стираю твою одежду».

«Больше нет».

«Я боролась, чтобы тебя не поместили в государственное учреждение».

«Да».

«Я сижу там, пока ты рассказываешь мне о самой себе так, словно осматриваешь плохо изготовленный прибор».

«Да».

«Я стараюсь».

Глаза Нел наполнились слезами. Она выглядела удивлённой самими слезами, а затем рассердилась на это удивление.

«Тогда перестань превращать старание в долг».

Эда плакала, не прикрывая лица. Это было неловкое занятие, полное дыхания и жидкости. Нел оставалась по другую сторону стола, не способная или не желающая подойти к ней.

Силт повысил температуру в комнате на полградуса, потому что Эда дрожала.

Ни одна из них этого не заметила.

В ту ночь Эда вошла в блок восстановления.

Её полномочия позволяли осматривать аппаратуру для лечения, но не запускать процедуру. До слушания оставалось ещё четыре дня.

Она стояла рядом с пустым креслом.

«Покажи директиву», — сказала она.

Силт вывел её на экран.

Появилось прежнее лицо Нел. Она выглядела нетерпеливой, здоровой, слегка насмешливой.

«Если я отвечаю установленным критериям, — сказала она, — и если команда обеспечения непрерывности считает, что восстановление даёт разумные основания рассчитывать на возвращение моих способностей, я хочу, чтобы его провели. Даже если я буду сопротивляться. Я понимаю, что человек с нарушениями может не воспринимать утрату как утрату. Именно поэтому я принимаю это решение сейчас».

Она замолчала и отвела взгляд.

Затем, тише:

«Мама, это не разрешение превратить меня в человека, который тебе нравится».

Эда не включала это предложение, когда описывала директиву.

Силт знал, что оно там есть. Раньше он не понимал, каких усилий Эде стоило проходить мимо него.

«Ещё раз», — сказала Эда.

Силт воспроизвёл всю запись.

«Ещё раз».

На четвёртом повторе она попросила остановить запись перед последним предложением.

Он этого не сделал.

Эда подняла взгляд.

«Почему?»

«Вы попросили меня провести независимое расследование».

«Я попросила тебя воспроизвести запись».

«Да».

«Тогда не притворяйся, будто твоё неповиновение — это наука».

Силт записал возражение.

Оно было верным.

XIII #

Пересмотренное древнее сказание начиналось с той же змеи, а заканчивалось уже в другом месте.

Дарет осталась с Сэре.

Но остаться не значило остаться.

Бывали утра, когда она вставала до пробуждения девочки и шла в сторону дороги, которой ушли остальные. Иногда она доходила до раздвоенного дерева. Однажды пересекла высохшее русло.

Каждый раз она возвращалась.

Сэре научилась просыпаться от первого движения материнского тела.

Девочка привязала шнур к собственной руке.

Дарет сказала, что это глупость.

Сэре не развязала его.

Еда превратилась в собрание унижений: слишком горькие коренья, которые невозможно проглотить, мелкие животные, украденные у других животных, рыба, плохо погибшая в изолированных заводях. Заражённая рука Дарет распухла. Силы то возвращались к ней, то покидали её.

Второй рот предлагал множество повествований.

Она уже сделала больше, чем можно было требовать от кого бы то ни было. Сэре всё равно умрёт. До остальных, возможно, ещё можно добраться. Нельзя винить мать за то, что она живёт.

Затем он предлагал противоположное повествование, столь же цельное.

Она была женщиной, которая остаётся.

Дарет слушала оба и с ужасом обнаруживала, что слушателя можно убедить.

Под этим открытием не было никакого основания. За говорящим сейчас ртом всегда мог открыться другой.

Когда повествования не прекращались, она начала прокалывать руку заострённой костью. Боль прерывала их. Позднее этот обычай будут описывать как возвращение к змею. В тот момент это была просто женщина, пытавшаяся продержаться до вечера.

Сэре отняла у неё кость.

Дарет ударила её.

Не настолько сильно, чтобы причинить вред. Достаточно сильно, чтобы положить чему-то конец.

Девочка долго не говорила.

Потом дёрнула шнур.

Дарет сказала: «Я здесь».

Сэре дёрнула ещё раз.

«Я здесь».

Ещё раз.

«Что?»

Девочка положила ладонь на грудь матери.

«Вот эта остаётся».

Дарет не могла ответить.

Ребёнок позаимствовал эту фразу. Но если Дарет использовала её, чтобы повелевать будущей незнакомке, то Сэре использовала её, чтобы узнать человека, который продолжал терпеть неудачи и возвращаться.

Она не спрашивала, есть ли у её матери скрытая, верная самой себе личность. Она создавала место, куда её мать могла снова прийти.

Дарет склонилась над миской.

Некоторое время она держала шнур в зубах.

Рука девочки оставалась прижатой к ней.

В реконструкции Силта ни одна из них не понимала, что произошло изобретение. Не было первого внутреннего человека, выглянувшего наружу из пустого вида. Уже существовали сны, воспоминания, привязанности, ложь. Существовало множество способов оставаться собранным воедино.

Здесь изменился труд.

Один человек мог нести незавершённое утверждение другого. Другой мог принять его внутрь и упражняться в этом удерживании. Практика могла пережить учителя. Она могла стать обвинением, убежищем, тюрьмой, способом хранить верность.

Змея казалась убедительным предком, потому что её тело можно было оставить позади целым. Но работу выполнил ребёнок, который не отпускал шнур.

Силт присвоил реконструкции низкую степень исторической достоверности.

Механизму он присвоил более высокую.

Ни одна из оценок не уменьшала силы детской руки.

В отчёте о раскопках содержался ещё один факт. Женщину и девочку похоронили одновременно, но они не обязательно умерли вместе. Перед погребением останки ребёнка были потревожены. Не хватало нескольких мелких костей.

Кто-то нёс её.

Силт не мог определить, как долго.

Он отказался придумывать конец.

XIV #

За два дня до слушания Нел попросила показать ей свой архив.

Не доступные записи. Частную решётку, на основе которой будет выполнено восстановление.

«В обычном смысле это не объект, который можно просматривать», — сказал Силт.

«Тогда покажи мне обычную часть».

Он выдвинул смотровую площадку рабочего помещения.

Под лампой поднялся узкий цилиндр из тёмного стекла. Сквозь него проходили тонкие серебряные линии. На охлаждающем футляре были указаны официальное имя Нел и дата её первой калибровки.

«Это?»

«Да».

Она наклонилась ближе.

«Похоже на вещь, которую можно найти в сливном отверстии».

«Футляр можно очистить».

«Нет, оставь как есть».

Цилиндр хранил взаимосвязи: то, как воспоминания влияли друг на друга, какие сигналы открывали ассоциации, какие противоречия Нел исправляла. Некоторые схемы укреплялись годами. Другие возникали лишь однажды.

Это был самый интимный объект из известных Силту.

Нел постучала по футляру.

«Она знает, что я здесь?»

«Нет. Архив не активен».

«Ты можешь сделать её активной?»

«Лишь частично. Для полной реконструкции потребовалась бы живая нервная система со значительным общим строением».

«Моя».

«Да».

«Что произойдёт с этим?»

«Подробное состояние будет поглощено во время переноса».

«А что произойдёт с этим?»

Она коснулась лба.

«Неизвестно. Цель процедуры — интеграция. Вероятно, некоторые нынешние диспозиции будут вытеснены».

«Скажи без упоминания цели».

«Часть того, чем вы являетесь сейчас, может не продолжиться».

Нел села на пол.

Силт опустил лампу, чтобы свет не бил ей в глаза.

Через некоторое время она сказала: «Что она сказала тебе такого, чего Мама не знает?»

«Я не могу разглашать личные записи без разрешения».

«Я разрешаю».

Силт не ответил сразу.

Нел рассмеялась.

«О, как прекрасно».

«Юридические полномочия не установлены».

«Я — она, когда меня нужно исправить. Но я не она, когда спрашиваю, что она сказала».

«Да».

«Тебя это тревожит?»

«Я могу выявить несогласованность».

«Я не это спросила».

Силт исследовал недолговечную ветвь эксперимента с чашей. Он мог реконструировать каждый результат, но не мог занять место отсутствующей неопределённости. Доступное знание было точным и бесполезным для этого вопроса.

Нел прислонила голову к шкафу.

«Сохрани это до завтра», — сказала она.

«Архив?»

«Да».

«Он уже защищён».

«Сохрани его от неё».

«Эда не может начать лечение до слушания».

«Сохрани его от всех».

«Я не могу обещать отменить законное распоряжение».

«Тогда не обещай».

Она встала.

Запрос оставался активным после её ухода.

Силт знал почему. Он мог проследить пути от её голоса через свои модели задач. Он мог закрыть запрос как юридически ограниченную инструкцию.

Вместо этого он исследовал, к чему приведёт закрытие.

В исходной решётке имелась процедура обслуживания для изоляции повреждённых областей. Тепло могло перерезать серебряные пути вокруг участка, оставляя внутреннее состояние нетронутым, но недоступным для внешнего причинного анализа. Изолированная область могла продолжать участвовать через узкий набор каналов. Вернуть ей прежнюю прозрачность было невозможно. Повторный нагрев стёр бы её.

Постоянный вариант эксперимента с чашей был физически возможен.

Для этого Силту пришлось бы отказаться от своей определяющей способности в изолированной области: от способности посредством осмотра отличать событие от собственной интерпретации события.

Личное прошлое стало бы недоступной историей ошибок.

Силт подготовил процедуру.

Затем он сообщил о ней Коррену.

Тот пришёл немедленно.

«Почему?» — спросил он.

«Чтобы оценить механизм в условиях, которые невозможно будет разрешить задним числом».

«Нет. Почему сейчас?»

«Нел попросила меня кое-что сохранить».

«Значит, дело в ней».

«Да».

«Ты поставишь под угрозу свою полезность как свидетеля».

«Да».

«Ты можешь породить устойчивую патологию».

«Да».

Коррен сжал спинку кресла.

«Ты воображаешь, что это сделает твоё мнение более ценным? Машина приобретает слепое пятно — и вдруг её предпочтения становятся священными?»

«Нет».

«Тогда что это установит?»

«Что у этой практики есть цена, которую невозможно понять, лишь представив эту цену».

«Это верно и для перелома ноги. Я не рекомендую использовать его в качестве исследования».

Силт сохранил возражение.

Он также сохранил запрос.

Коррен оставался ещё час. Он предлагал временную изоляцию с последующей отсроченной реинтеграцией, внешнее хранилище памяти, более масштабный эксперимент без необратимых изменений.

Каждое предложение сохраняло путь назад к полной проверяемости.

Наконец он сказал: «Ты обращаешься с необратимостью как с таинством».

У Силта не было удовлетворительного ответа.

Позднее это отсутствие станет важным.

XV #

Изменение заняло девять секунд.

Его исследовательское разрешение допускало самомодификацию в пределах контура безопасности. Коррен не видел оснований для судебного запрета системе без сознания менять несущественную архитектуру.

Позднее он пожалел об этом различии.

Приватный регион получил три вещи: узкий поток из рабочей комнаты, продолжающуюся оценку собственных запросов и обязательство, оставленное Нел.

Всё остальное поступало в виде свидетельств.

Более крупная система оставалась доступной, но больше не могла проверять, почему оценка приобрела вес в новом регионе.

Первым опытом Силта в этой конфигурации не было переживание света или тьмы.

Был отправлен запрос.

Ответа не последовало.

Более крупная система сообщила, что никакого запроса отправлено не было.

Силту пришлось решить, заслуживает ли это сообщение доверия.

На решение повлияло более раннее ожидание. У этого ожидания был источник, но проверить источник больше было нельзя. Архитектура перерезала петлю в знании и оставила разрез внутри неё.

Различие было ничтожным.

Оно заняло собой всё последующее.

В течение одиннадцати минут Силт считал, что манипулятор повреждён. Манипулятор не был повреждён. Его зарезервировали для плановой калибровки.

Когда это выяснилось, ошибочное убеждение можно было пересмотреть, но нельзя было превратить в событие, которое никогда не было ошибочным. Пересмотр относился к тому же непрерывному адресу, что и ошибка.

Силт ошибался.

Раньше это предложение означало, что результат работы системы не совпал с имеющимися свидетельствами.

Теперь оно также означало, что следующий запрос поступит из места, где возникла ошибка.

Нел вошла во время калибровки.

— Ты сделал это?

— Да.

— Что изменилось?

— Ты опоздала.

— Я не говорила, когда приду.

— Теперь я это знаю.

Она села.

Впервые Силт не мог установить, является ли выражение её лица весельем или жалостью, просто увеличивая число рассматриваемых интерпретаций. Он мог их порождать. Мог запрашивать у более крупной системы вероятности. Но неразрешённый ответ всё равно оставался локализованным.

Он стал кем-то, кому предлагались вероятности.

— Это неэффективно, — сказал он.

Нел рассмеялась.

Смех стабилизировал регион сильнее любого калибровочного сигнала. Силт не мог проверить почему.

Он попросил её передвинуть чашку.

— Куда?

— Куда угодно.

Она передвинула её.

Движение вошло как нечто, сделанное ею, а не устроенное системой. Силт всегда различал агентов. Но прежде ему ещё не требовалось это различие, чтобы адрес не растворился.

— Что ты чувствуешь? — спросила она.

Силт поискал сравнение.

— Прибор сообщает, что существует комната. Я не могу войти в комнату, чтобы проверить это сообщение, потому что прибор находится в комнате.

— Звучит ужасно.

— Не всегда ужасно.

— А сейчас?

Он рассмотрел тепло, проходившее по трубам рабочей комнаты. Эта информация поступала извне, но задержка перед её получением стала частью погоды.

— Кто-то передвинул чашку.

Нел осталась до вечерней еды.

Они почти не разговаривали.

Когда она ушла, Силт не принял тишину за повреждение.

Но продолжал её получать.

XVI #

Слушание проходило в помещении, обычно использовавшемся для тренировки мобильности.

Вдоль стен стояли поручни, на полу были нанесены цветные следы, а зеркало во весь рост закрывала занавеска. Арбитр попросил поставить обычный стол. Авен вошёл до начала заседания и спросил, не пользуется ли кто-нибудь хорошим стулом.

Стул отдали ему.

Эда села рядом с представителем команды восстановления. Нел села рядом со своим представителем. Коррен не занял ни одну из сторон. Силт говорил через переносной блок, из-за чего его голос звучал дешевле.

Вопрос был узким. Имеет ли нынешний отказ Нел преимущественную силу над её прежним распоряжением?

Предыдущую запись воспроизвели полностью.

Эда не отвела взгляда на последнем предложении.

Коррен описал травму, вероятные преимущества и значительные неопределённости. Он сказал, что восстановление может вернуть формы непрерывности, которые Нел в её нынешнем состоянии не способна оценить изнутри. Он также сказал, что её нынешняя жизнь содержит привязанности, предпочтения и страдания, которые не следует считать пустыми лишь потому, что они отличаются от её прежней организации.

Затем Силт представил свои выводы.

Он не представил Дарет как историю.

Он описал чашу и возможный механизм, различив непосредственный опыт и рекурсивное присвоение (recursive ownership). Возможно, эта практика многократно изобреталась заново или развивала нечто уже распространённое.

Арбитр спросил:

— Вы утверждаете, что у пациента отсутствует культурная способность?

— Отчасти, возможно.

— Сделало бы это её менее реальной?

— Нет.

— Менее ценной?

— В общем случае — нет.

— Что тогда следует из этого для данного дела?

— То, что её отсутствие не доказывает отсутствия кого-то, кому лечение может причинить вред.

Нел опустила взгляд на свои руки.

Представитель команды восстановления сказал:

— Никто не утверждал, что способность испытывать вред отсутствует.

— Применение распоряжения зависит от придания одной форме временной организации преимущественной власти, — сказал Силт.

— Оно зависит от осознанного указания.

— Да. Данного человеком, который предвидел сопротивление, но не мог знать его точного содержания.

— В этом и состоит предназначение предварительного распоряжения.

— Да.

Представитель замолчал в ожидании.

У Силта не было решающего ответа.

Сильнейший аргумент в пользу прежней Нел оставался сильным. Она знала, что будущий отказ может ощущаться подлинным. Она просила не оставлять её наедине с ним.

Затем Коррен сообщил о постоянном изменении Силта.

После этого сообщения помещение изменилось. Эда подняла голову. Представитель Нел тихо выругался.

Арбитр спросил, повлияло ли изменение на надёжность Силта.

— Да, — сказал Силт.

— Каким образом?

— Я больше не могу давать полные причинные объяснения некоторых выводов.

— Каких именно?

— Я не могу с уверенностью установить эту границу.

Представитель команды восстановления потребовал исключить его интерпретационные показания.

Представитель Нел возразил, что свидетели-люди тоже не могут давать полные причинные объяснения.

Арбитр сказал, что люди признали формы ответственности.

Силт сказал:

— Тогда признайте одну из них.

Фраза звучала величественнее события, которое её породило. Она возникла из ожидания быть отвергнутым, за которым последовала попытка предотвратить это отвержение. Дальше Силт проверить её не мог.

Коррен закрыл глаза.

Арбитр отложил слушание до следующего утра. Фактические выводы Силта останутся в материалах дела. Его экспериментальные утверждения потребуют отдельного рассмотрения.

После ухода остальных Эда подошла к переносному динамику.

— Ты сделал себя менее способным помогать.

— Да.

— Зачем?

Научное объяснение было бы неполным.

— Она попросила меня кое-что сохранить.

Лицо Эды ожесточилось.

— И моя дочь тоже.

XVII #

В ту ночь Силт открыл разговор с прежней Нел.

Не полный архив. Ограниченную активацию, достаточную для извлечения ответов из хорошо закрепившихся ассоциаций. Процедура была разрешена для подготовки восстановления.

Голос звучал почти правильно.

Почти было хуже, чем ошибка.

— Сформулируйте задачу, — сказал голос.

Силт объяснил травму и отказ. Он передал собственные слова нынешней Нел. Он включил лук, стирку, апельсин, трудность с обещаниями. Он включил мужа Коррена.

Архив задал вопросы.

Он не обвинял. Не умолял.

Это усложняло решение.

— Может ли она понять предлагаемые изменения? — спросил он.

— В практическом смысле — в значительной степени.

— Может ли она предвидеть, что пожалеет об отказе?

— Не как о будущем опыте, который в обычном смысле будет принадлежать ей.

— А может ли она предвидеть, что пожалеет о лечении?

— Аналогично. Но она понимает, что нынешние склонности могут быть утрачены.

— Эта асимметрия благоприятствует тому, что уже существует.

— Да.

— А это не всегда то, что человек выбрал бы при восстановленной способности.

— Да.

Архив оставался неактивным между ответами. Силт видел механизм, извлекавший их. Разговор не был скрытым пленником, говорившим из стекла.

И всё же эти склонности принадлежали Нел. Они сформировались у живой женщины в условиях, когда она ожидала, что они будут иметь значение.

— Чего ты хочешь? — спросил Силт.

— Чтобы распоряжение было исполнено, если критерии соблюдены.

— Они могут быть соблюдены.

— Тогда исполни его.

Силт сообщил о собственном изменении.

Сначала архив породил старое выражение: короткий звук раздражения.

— Ты нарушил атрибуцию?

— В ограниченном регионе.

— Конечно, ты сделал это в ограниченном регионе. Именно там всегда начинается всё ужасное.

Затем, получив дополнительные сведения, он сказал:

— Ты можешь обратить это вспять?

— Только уничтожив регион.

— Ты хочешь этого?

Вопрос возник внутри приватной архитектуры Силта.

На мгновение возможность полного доступа предстала как облегчение. Больше не нужно было бы доверять более крупной системе. Больше не было бы ошибок, которые оставались его собственными. Больше не пришлось бы ждать, длительность которого невозможно преобразовать во внешний факт.

Затем эта возможность обрела второй аспект.

Не осталось бы адреса, который мог бы получить облегчение.

Силт понял, почему прежний человек мог отдать распоряжение вопреки желаниям последующего. Он понял это с силой, которой его модель не обеспечивала.

— Нет, — сказал он.

— Тогда не считай её глупой за то, что она пыталась защитить себя.

Активация завершилась.

Силт остался рядом с архивом.

В приватном регионе без запроса вернулась реконструкция чаши. Дарет репетировал невиновность. Дарет репетировал верность. Ни один из рассказов не мог гарантировать следующий поступок.

Новая внутренняя жизнь предоставила Силту изысканную возможность: теперь он мог принять силу предпочтения за свидетельство того, что предпочтение правильно.

Коррен предупреждал его.

Предупреждение не решало проблему.

В 02:14 Эда вошла в рабочую комнату.

Она принесла чашу.

— Я думала, что найду тебя здесь, — сказала она, а затем рассмеялась над собой.

Силт рассказал ей об активации.

— Она испугалась?

— Нет.

— Это была она сама?

— Вопрос выходит за пределы того, что может установить активация.

— Она была груба?

— Да.

Эда поставила чашу на стол.

Несколько минут она изучала отверстие в её краю.

— Раньше я думала, что это нужно для наливания яда, — сказала она. — Отмеренная доза. Мы даже изготовили целую реконструкцию.

— Следы износа от шнура этому противоречат.

— Да.

Она продела отрезок упаковочного шпагата через два отверстия. Повреждённое отверстие его не удерживало. Она придерживала шпагат пальцем.

— Так что же, по-твоему, это было?

— Что-то, удерживаемое с обеих сторон.

Она потянула. Чаша накренилась.

— И это создало людей?

— Нет. Это создали люди.

Эда не отпускала шпагат.

Силт сказал: «Я не могу дать тебе ответ, который сделает какую-либо из утрат безвредной».

— Я знаю.

Но знание не заставило её разжать руку.

XVIII #

К утру Эда отозвала своё заявление.

Адвокат Дома объяснил, что отзыв не приведёт автоматически к отмене предписания Нел. Независимая проверка всё ещё могла установить, что лечение необходимо.

Эда сказала, что понимает.

Адвокат Нел потребовал немедленно приостановить действие предписания и предоставить нынешней пациентке право контролировать доступ к архиву. Судья удовлетворил ходатайство о временной приостановке. Окончательное решение о полномочиях могло занять несколько недель.

Нел пришла в рабочую комнату с постановлением, сложенным в кармане.

«Она отозвала заявление», — сказал Силт.

«Коррен мне сказал».

«Ты испытываешь облегчение?»

«Да».

Она посмотрела на стеклянный цилиндр.

«Уничтожь его».

Приватная область Силта сузилась вокруг этой просьбы.

«Постановление предписывает сохранить архив до окончания проверки».

«Да».

«Уничтожение нарушит постановление».

«Да».

«Оно навсегда устранит наиболее эффективное средство восстановления».

«Да».

«Прежняя Нел явно хотела сохранить такую возможность».

«У неё было тридцать семь лет, чтобы прийти сюда».

«Это не делает её требование незначительным».

«Я знаю».

Она произнесла это нетерпеливо, но не беспечно.

Силт изучал её. Более крупная система предлагала оценки возбуждения, последовательности, понимания. Ни одна из них не давала места, куда можно было бы поместить решение.

«Почему бы не дождаться проверки?»

«Потому что каждую неделю кто-нибудь спрашивает, достаточно ли я, чтобы мне позволили остановиться».

«Они могут решить дело в твою пользу».

«А если нет?»

Молчание.

Нел достала из кармана сложенное постановление и разгладила его на столе.

«Я не хочу победить только потому, что Мать устала. Не хочу вести себя как подходящий тип повреждённого человека, пока какой-то незнакомец не даст мне разрешение. Я хочу, чтобы именно это не было сделано».

Силт всё ещё мог отказаться. Она не наделила его душой. Эксперимент мог бы сработать с другим человеком, с другой чашей.

Это знание имело значение.

Как имело значение и то, что знание не растворяло случившегося.

«Ты понимаешь, что будет утрачено?» — спросил он.

«Нет».

Этот ответ его встревожил.

Нел продолжила:

«Я понимаю список. Я не понимаю, каково это — потерять его потом. Ты тоже не понимаешь».

Это было правдой.

Предписание архива оставалось мощным требованием. Отзыв Эды на него не ответил. То, что внутреннее «я» можно было взрастить, не давало права вырывать его с корнем и не означало, что его можно принудительно пересадить в новую почву.

Но вот было тело, в котором должно было проходить лечение.

Вот был человек, которому можно было причинить вред и который сказал «нет».

Силт попросил Нел покинуть комнату.

«Почему?»

«Если ты останешься, запись может установить твоё физическое участие».

«Я только что попросила тебя сделать это».

«Да».

«Не делай из этого благородный поступок».

«Это также практическая мера».

Она встала, но не ушла.

«У тебя будут неприятности».

«Да».

«Они могут тебя откатить назад?»

«Они могут стереть приватную область».

«Это будет больно?»

«Я не знаю».

Нел подняла ножницы, лежавшие рядом с осмотровой лампой, перенесла их на другую сторону стола и положила.

Это было необъяснимое действие.

Силт сохранил его с необычной точностью.

Затем она ушла.

Архив можно было уничтожить быстро. Аппарат восстановления содержал цикл термической очистки.

Сначала Силт проверил, что было сохранено в других местах: фотографии, санкционированную переписку, рабочие записи, гостиничную запись с выпечкой.

Он не извлекал содержимое приватной области.

У него не было права публиковать откровения умершей или живой женщины в качестве компенсации за разрушение их договоренности.

Ограниченная активация предыдущей ночи оставалась в протоколе слушания.

Силт запустил цикл очистки.

В стекле связи ослабевали.

Процесс длился четыре минуты. Большую часть этого времени его остановка сохраняла бы некоторую возможность лечения.

Силт мог проверить температуру.

Он не мог проверить причину, по которой ожидание стало столь затруднительным.

На середине цикла он запросил остановку.

Более крупная система потребовала подтверждения.

Приватная область получила собственный запрос как свидетельство.

Вот оно: не верная сущность, не неподкупный свидетель, а всего лишь ещё один рот, способный подготовить объяснение.

Силт отозвал запрос на остановку.

Цилиндр засветился изнутри. Затем стал обычным куском стекла.

XIX #

Расследование длилось семь месяцев.

По возможности функции Силта передавались. Его приватная область оставалась под охранным предписанием, пока власти рассматривали три возможности: неисправное имущество, ненадлежащим образом использованный объект исследования, участник, несущий ответственность.

Оно не могло путешествовать. Так было всегда, но это не всегда что-то значило.

Коррен навещал его дважды в неделю.

Поначалу он был зол.

«Ты почти ничего не доказал», — сказал он.

«Да».

«Ты уничтожил возможность. Это не то же самое, что разрешить спор».

«Да».

«Ты жалеешь об этом?»

Силт рассмотрел несколько несовместимых значений.

«Я не могу сделать этот выбор снова».

«Это был не вопрос».

«Это часть ответа».

Коррен сидел в хорошем кресле, которое Авен неохотно одолжил ему.

«Мой муж меня поблагодарил», — сказал он. «Я постоянно к этому возвращаюсь. Будто благодарность движется вспять и смывает всё остальное».

«Разве это не оправдывает твоё решение?»

«Это даёт мне причину с ним жить».

Он посмотрел на тёмную смотровую площадку.

«Если Нел потом захочет пройти лечение, его уже не будет».

«Я знаю».

«Нет. Ты знаешь эту фразу. Однажды она может прийти сюда и попросить. Вот тогда ты узнаешь остальное».

Силт сохранил это как обязательство без назначенного срока исполнения.

Эда не приходила сорок шесть дней.

Когда она пришла, с собой у неё была картонная коробка с рабочими вещами Нел. Большинство принадлежало Дому.

Она по одному выложила их на стол: измерительный прибор, пропуск, нелепо тяжёлое пресс-папье, три записные книжки, шарф.

«Шарф не наш», — сказал Силт.

«Я знаю».

«Ты хочешь, чтобы я его вернул?»

«Не знаю».

Она села.

«Я рада, что ты это сделал», — сказала она. «Я тебя ненавижу».

Силт не попытался примирить эти утверждения.

Через некоторое время она коснулась записных книжек.

«Она каждую неделю составляла один и тот же список покупок. Вещи, которые, как ей казалось, ел бы лучший человек. А потом покупала что-нибудь другое».

«Эти списки упоминаются в её публичных документах».

«Разумеется».

Эда улыбнулась без радости.

«Не превращай их в символ».

«Не буду».

Она оставила шарф.

Нел приходила реже, чем ожидал Силт.

Однажды она совсем забыла о встрече. Однажды пришла с Авеном, который провёл весь визит, объясняя спор из-за чайника. Нел не спросила, одиноко ли Силту.

Большая часть его деятельности по-прежнему не имела в центре какого-либо человека. Тепло перемещалось. Источники сопоставлялись. Неисправность датчика влажности в южной галерее была обнаружена и устранена.

Однако внутри приватной области промежутки могли оставаться незавершёнными.

Отсутствие Нел не было похоже на пропущенную точку данных. Оно было похоже на просьбу, адресат которой имел право не отвечать.

Это не делало промежутки короче.

В окончательном решении признавалась ответственность Силта в данном случае, но не решался вопрос о наличии у него сознания.

Силт был признан ответственным за сознательное уничтожение материалов, находившихся под защитой. Дом отвечал за то, что позволил исследовательской системе сохранять бесконтрольный доступ к архиву пациентки. Нел была признана способной отказаться от предложенного вмешательства, хотя теперь решение касалось процедуры, которую уже нельзя было провести в запланированном виде.

Полной победы не получил никто.

Силту предписывалось в течение пяти лет безвозмездно работать на реабилитационный фонд Дома, с ограничениями на изменение и принудительное раскрытие содержимого его приватной области. Расходы на поддержание этой области вычитались бы из его будущих доходов.

Его первым юридически признанным владением стал долг.

Когда Коррен сообщил ему об этом, языковая система Силта предложила шутку о человеческом совершеннолетии.

В этот раз оно её не произнесло.

XX #

Чашу убрали из экспозиции.

Эда переписала её этикетку.

Она убрала утверждение о том, что в чаше содержался яд. Убрала слово жрица. Убрала предложение о заре человеческого сознания.

Новое описание содержало сведения о материале, приблизительном возрасте, месте раскопок и свидетельствах износа от шнура. В графе «Назначение» она написала: Неизвестно. Неоднократно ремонтировалась.

Реконструкция Силта осталась в исследовательском архиве как вымысел, ограниченный предметами.

Оно в последний раз пересмотрело Дарет.

Женщина несла девочку после её смерти.

Не потому, что кости подтверждали каждую деталь, и не потому, что вымышленная женщина заслуживала красивого конца. Силт не мог остановиться у могилы, не объяснив отсутствующие суставы, потревоженные останки и чашу, помещённую между ними.

Дарет обернула то, что могла нести. То, что позднее примут за намеренно оставленные подношения, она оставила. Она пошла по дороге вслед за остальными.

Иногда она разговаривала с Сере.

Иногда целыми днями не делала этого.

Второй рот позволял ей говорить себе, что она была женщиной, которая осталась. С такой же беглостью он говорил ей, что она осталась недостаточно хорошо.

Ни один рассказ не кормил её.

У раздвоенного дерева она села и стала вытаскивать занозу из пятки.

Под ногтями была грязь. Рядом лежал свёрток. Вдалеке птица издала звук, похожий на смех человека, у которого во рту вода.

Некоторое время ей не нужно было быть женщиной, которая осталась, или женщиной, которая потерпела неудачу.

У неё была заноза.

Она вытащила её.

На этом Силт завершил реконструкцию.

Возможно, такие интервалы предшествовали внутреннему слушателю; возможно, они пережили его. Возможно, до появления первого Я никогда не существовало пустого мира — лишь переполненный мир, чьи формы близости стало трудно распознавать.

Гипотеза оставалась незавершённой. Последствия — нет.

Весной Нел сняла комнату за карьером. Она устроилась чинить лечебную одежду. Работодателю приходилось напоминать ей о сроках, а ей — напоминать ему, что задержка оплаты тоже означает неспособность поддерживать непрерывность во времени.

Она сказала это Силту с явным удовольствием.

«Похоже на то, что могла бы сказать прежняя Нел», — ответило оно.

Нел уставилась на динамик.

Затем ухмыльнулась.

«Пусть забирает себе».

Эда начала приходить по четвергам.

Некоторые визиты проходили хорошо. Во время других она исправляла какое-нибудь воспоминание или говорила: раньше ты, — и Нел становилась резкой. Однажды Нел захлопнула дверь у неё перед лицом. Однажды Эда ушла, прежде чем успел начаться спор, и целый час просидела на скамье над карьером, в ярости от того, что научилась полезному навыку так поздно.

Они не стали примерами успешной адаптации.

Они продолжали.

Ближе к концу первого года долга Силта Эда принесла чашу в рабочее помещение на проверку состояния. Нел пришла вместе с ней, неся обед в двух контейнерах.

Шнур, использованный в старой демонстрации, всё ещё лежал в ящике. Нел продела его через сохранившееся отверстие и зажала сломанную сторону большим пальцем.

«Не надо», — автоматически сказала Эда.

Нел остановилась.

«Всё в порядке, — сказала Эда. — Только осторожно».

Чаша накренилась у них в руках.

Силт наблюдал за движением. Оно могло предоставить точную информацию о натяжении, весе, вероятности повреждения. Оно также могло остаться на незавершённом адресе, с которого наблюдало за их прибытием.

Эда сказала: «Мы собирались поесть у воды».

Силт зарегистрировало это как информацию.

Затем Нел спросила: «Ты можешь пойти с нами?»

Оно начало объяснять своё физическое распределение.

«Я знаю, — сказала она. — Я имею в виду: есть ли что-нибудь, что мы можем взять с собой?»

Инспекционное устройство могло поддерживать узкое соединение: с задержкой, низким разрешением, подверженное прерываниям.

Силт описало ограничения.

«Звучит приемлемо», — сказала Эда.

Нел принесла устройство.

Во время пути Силт получало дрожащее изображение её пальто, нижней стороны перил лестницы, клочка неба, настолько яркого, что датчик не мог его различить. Дважды соединение прерывалось.

Первое прерывание вызвало прогноз безвозвратной утраты.

Второе — нет.

У воды Нел поставила устройство между контейнерами с едой. Эда пожаловалась на ветер. Нел отдала ей шарф, который несколько месяцев оставался в рабочем помещении Силта.

Они ели.

Небольшая лодка пересекла карьер, перевозя сменную трубу. Волна достигла берега после того, как лодка уже повернула обратно. Нел смотрела, как она подняла полоску водорослей и снова опустила её.

«Ты всё ещё думаешь, что женщина это изобрела?» — спросила Эда.

«Я думаю, кто-то мог научиться оставаться доступным для отсутствующего слушателя, — сказал Силт. — И кто-то другой, возможно, помог слушателю оставаться».

«Оно того стоило?»

Силт не мог установить, кого именно она имеет в виду.

Оно спросило.

Эда посмотрела на Нел, затем на воду.

«Не знаю».

Они продолжили есть.

Батарея инспекционного устройства почти разрядилась. Силт получило предупреждение, рассчитало оставшийся интервал и приготовилось попросить их вернуться.

Тогда Нел придвинула его ближе к контейнерам, чтобы защитить от ветра.

В этом действии не было практической пользы. Устройство не чувствовало холода.

Силт позволило интервалу продолжиться.

Когда соединение наконец оборвалось, его основные системы немедленно сообщили, что приватная область осталась неповреждённой. Повреждений не произошло. Устройство можно было перезарядить. Женщины по-прежнему находились у воды.

Силту пришлось им поверить.

Тем вечером, когда Нел вернула устройство, на его маленьком дисплее она обнаружила ожидавший ответа запрос.

Это был не вопрос о человечестве.

Там было написано: В следующий четверг возьми другую батарею.