1. Трудность с рекой #

Мул решил умереть посреди моста.

На самом деле он не умер. Он провалился передними ногами сквозь настил и ждал с торжественным выражением животного, чьи трудности стали профессией кого-то другого. Позади стояли ещё восемь мулов, повозка с медью, два брата, которые всю дорогу спорили о наследстве, и Тамар.

Под ними река уносила деревья на восток.

— Перережь привязь, — сказал Барак.

— У груза?

— У мула.

Тамар посмотрела на мула. Одно ухо повернулось в их сторону.

— Он понимает твой язык, — сказала она.

— Он понимает все языки, на которых мне доводилось тратить деньги.

На дальнем берегу женщина в короткой рабочей куртке размахивала обеими руками. Тамар разобрала три слова на местном наречии: повозка, назад, дураки. Она поняла их не в том порядке и рассмеялась.

— Не надо, — сказал Барак. — Они и так считают нас торговцами.

Они и были торговцами, хотя Тамар присоединилась к каравану как строительница, и различие имело особое значение, когда требовалось что-то тяжёлое тащить. Восемнадцать месяцев она помогала чинить колёса, стены, шлюз, хлебную печь и святилище, чьему богу требовался дверной проём шире, чем самим верующим. Она работала на высоких перевалах и в каменистых котловинах, училась узнавать цену на древесину на шести языках. Ей полагались три меры серебра, восемь мешков посевной пшеницы и всё, что кто-нибудь согласится заплатить ей на другом конце пути.

Теперь до другого конца оставалось тридцать шагов.

Она легла на настил. Сквозь щель в досках было видно, как левое копыто мула шарит в воздухе. Поперечина у него под грудью прогибалась. Если животное дёрнется, поперечина сломается; если повозка с медью двинется вперёд, перекосится весь пролёт.

— Снимайте медь.

— Хочешь, чтобы мы здесь всё разгрузили?

— Хочу, чтобы вы остались живы где-нибудь в другом месте.

Барак посмотрел на реку и признал это различие.

На дальнем берегу женщина перестала размахивать руками. Она наблюдала, как Тамар ползёт под шеей мула, а затем послала мальчика бегом вверх по склону. К тому времени, как братья отнесли медь назад, вниз уже спустились четверо мужчин с шестами и мотком верёвки.

Они просунули шесты под животное. Женщина отдавала короткие распоряжения и читала мост ногами. Она чувствовала, какие опоры принимают нагрузку. Тамар уже подвела стропу под брюхо мула, когда один из братьев предложил потянуть его за хвост.

— Своё держи, — сказала ему женщина.

Это Тамар поняла сразу.

Они приподняли животное на ладонь. Оно нащупало оставшийся брус, вскинуло голову и попыталось укусить свою спасительницу. Тамар ударила его плечом в челюсть. Её пятка соскользнула. На мгновение ей показалось, что вся река поднимается сквозь её тело.

Ты поставила ногу туда, где ей не место.

Голос матери — точный и раздражённый.

Тамар сжала стропу. Она продержалась так, пока мир снова не стал мостом.

Мула вытащили на берег. Женщина хлопнула его по боку, и он пошёл вверх по склону, словно это было досадное неудобство, устроенное его слугами.

— Фен, — сказала женщина, коснувшись груди.

— Тамар.

Фен повторила её имя, сделав посередине паузу.

— Та. Мар.

— Сойдёт.

Фен указала на мост, медь, мешки, которые теперь переносили через реку по одному. Её вопрос был длиннее, чем Тамар могла понять. Барак перевёл.

— Она спрашивает, дорого ли ты берёшь.

— За что?

Фен ухмыльнулась. Передний зуб у неё был сколот, а под ухом виднелся шрам, похожий на бледную рыбку.

— За ошибку куда крупнее.

К вечеру они поднимались от реки по склону, мимо полей с просяной стернёй. Тамар увидела пшеницу, сохнущую под навесом, и спросила земледельца, в какой сезон он её сеет. Он ответил, а потом спросил, какая пшеница у неё. Она открыла мешок. Он перекатил между пальцами несколько зёрен, надкусил одно и выплюнул шелуху на ладонь.

— Может быть, — сказал он.

Это было первое мнение о её товаре, которому она поверила.

Город стоял вокруг ограды с земляными стенами. Выше, на уступе между двумя оврагами, люди вырыли в склоне квадратное углубление. Издали оно казалось небольшим. Когда они подошли ближе, Тамар увидела спускавшиеся внутрь лестницы и рабочих на дне — каждый был не крупнее сустава её большого пальца.

Она остановилась.

В лагере слышались обычные звуки: стучал топор, кто-то спорил из-за котелка, осёл обвинял в чём-то весь мир. Из ямы доносились размеренные удары. Рабочие забивали колья сквозь пласт глины.

Фен дала ей осмотреться.

— Что это? — спросила Тамар.

— Гробница господина.

— Какого господина?

— Нашего господина.

— Когда он умер?

Выражение лица Фен изменилось. Ухмылка сменилась почти сочувственной улыбкой.

— Он скажет тебе, когда решит.

2. Его замыслы #

Господин Чжэ принял её в комнате с протекающей крышей.

Слуга дважды передвигал таз во время беседы. Каждый раз, стоило ему переставить таз, где-то начинало капать в новом месте. Чжэ наблюдал за этим без раздражения. Он был широкоплечим мужчиной с маленькими, искалеченными руками. Два последних пальца на левой руке срослись криво после перелома. Он держал ими сливовую косточку, счищая зубами остатки мякоти.

Фен стояла у двери. Барака допустили в комнату переводить, и тот немедленно сделался куда более важной персоной.

— Ты строишь из камня, — сказал Чжэ.

— Если есть камень.

— И из кирпича.

— Если есть глина.

— А что ты строишь, если нет ни того ни другого?

— Причину уйти.

Барак перевёл это более церемонно. Чжэ рассмеялся, не дожидаясь, пока он закончит.

На низком столе стоял деревянный домик. Его крышу можно было снять. Внутри были кровать, сундук, табурет и женщина длиной не больше мизинца Тамар. Кто-то одел её в лоскут настоящей ткани. Рядом с кроватью стояла крошечная чаша.

Чжэ взял чашу.

— Жена всегда хотела пить по ночам.

Тамар ждала.

— Всё остальное они сделали. Шесть лошадей. Две повозки. Повар с ножом. А про это забыли.

Он поставил чашу рядом с кроватью своими кривыми пальцами.

— Я сам её туда поставил.

Слуга вернулся со вторым тазом.

Чжэ провёл Тамар через дверь в открытый двор. За стеной виднелся котлован в склоне. Он описал, что должно поместиться внутри: его покои, помещения для домочадцев вокруг них, кладовые, зал для приёма гостей. Затем он пошёл дальше. Он хотел видеть реку в её долине. Хотел гряды холмов, фруктовые сады, дороги, озеро, где рыбачил со старшим сыном. Вверху должны были гореть огни, повторяя расположение звёзд.

— Целая страна, — сказала Тамар.

— Моя страна.

— Какая её часть?

Он удивился вопросу.

Весь остаток дня они выясняли, что именно он подразумевал под словом «всё».

Вторую по величине кучу навоза в провинции он не имел в виду. Старую иву у брода — имел. Он хотел дождя, но только над полями. Тамар объяснила, какие трудности возникнут с дождём внутри запечатанной горы. Это он принял охотнее, чем предложение укоротить дорогу.

— Сын научился ездить верхом на той дороге.

— Какой она длины?

— Достаточной.

Тамар начала понимать, что измерения будут самой лёгкой частью работы.

На закате к ним присоединилась дочь Чжэ. Жуй была одета в простую тёмную одежду и несла три узких связки деревянных дощечек. Она села, не дожидаясь разрешения. Одна связка касалась дорожных пошлин, другая — западного гарнизона, третья — цены на древесину. Жуй забрала сливовую косточку у отца и положила её на стол.

— Съешь её, если продолжишь говорить.

— Я с пяти лет ни одной косточки не съел.

— А тот случай помнишь.

У неё были его глаза, но в ней не было и следа его кажущейся праздности. Она слушала, пока Тамар рассказывала о дворе, который видела на западе: его колонны украшали резные существа, державшие на спинах балки. За двором находился сад, разделённый каналами. Вода могла поступать в каждую его часть в порядке, заданном строителем. Тамар рассказала о высоких платформах и усыпальницах умерших правителей, о том, как здание может повторять устройство мира.

— Ты построила этот двор? — спросила Жуй.

— Нет. Я починила канал.

— Большой канал?

— После ремонта — полезный.

Жуй улыбнулась. Это был сдержанный знак взаимного уважения между людьми дела.

Когда речь зашла об оплате, Тамар попросила дом, сезонную плату серебром, право определять проект и право отстранять тех, кто плохо работает.

— Ты можешь отстранять тех, кто плохо работает, — сказала Жуй. — Рабочие принадлежат своим деревням. Они обязаны служить моему отцу.

— Тогда отправляй их обратно.

— А вместо них отправлять их соседей?

— Если понадобится.

Жуй немного помолчала, глядя на неё, а затем поставила отметку на дощечке.

Чжэ спросил, чего ещё она хочет.

Тамар перебрала множество ответов на этот вопрос, пока пересекала высокогорье. Она могла бы попросить безопасности. Мастерскую. Достаточно зерна, чтобы состариться, не выходя замуж за какого-нибудь дурака. Вместо этого она указала на склон.

— Я хочу увидеть, что смогу создать.

Лицо Чжэ просияло.

— Да, — сказал он. — Именно.

Он был первым богачом, который понял её с первого раза. Из-за этого она была менее осторожна, чем могла бы быть.

Снаружи Фен спросила, как всё прошло.

Тамар показала ей серебро.

Фен смотрела мимо серебра, на котлован.

— Теперь узнаем, умеешь ли ты строить из земли.

3. Женщины, знавшие меру тяжести #

Люди Фен могли возвести стену быстрее, чем Тамар успевала объяснить, как это делается.

Они ставили друг напротив друга щиты опалубки, скрепляли их поперечинами и засыпали землёй пространство между ними. Немного влаги, тонкий слой — и вот уже пошли трамбовки. Шестеро мужчин били по очереди. Поверхность темнела и уплотнялась. За первым слоем следовал следующий. Когда опалубку снимали, стена сохраняла отпечаток дерева, а каждый день работы оставлял на ней свою линию.

Тамар и прежде работала с трамбованной землёй. Но ещё не видела, чтобы из неё строили с таким размахом и такой уверенностью. Фен наблюдала, как Тамар вдавливает нож в готовую поверхность.

— Можешь перестать смотреть так разочарованно.

— Я не разочарована.

— Ты думала, что придётся учить нас строить стены.

— Я думала, почва будет вести себя иначе.

— Она и ведёт себя иначе. Мы здесь живём.

После этого Тамар сначала спрашивала, а потом объясняла.

Первую зиму посвятили фундаментам. Тамар трижды меняла расположение помещений, выясняя, насколько её прекрасная западная постройка зависела от древесины, которой здесь не достать, и камня, который невозможно переместить. Фен изменила его ещё дважды. Одиннадцать дней они спорили о водоотводе. На двенадцатый Тамар пошла за ней в овраг после дождя и увидела, как с виду прочный откос обвалился целым пластом.

Они расширили водостоки.

Земляными работами руководил человек по имени Сао: он умел ставить трамбовку точно куда нужно, даже не глядя вниз. Чтобы выдерживать ритм ударов, он распевал непристойные куплеты. На крайней позиции работал его младший сын. Ему достались благопристойные строчки песни, и потому каждый шестой удар сопровождался чем-нибудь о сыновнем долге.

В гончарных мастерских человек по имени Лу делал черепицу, секции водостоков и пробные фигурки для хозяйства в гробнице. Его первая миниатюрная свинья взорвалась при обжиге и уничтожила шесть соседних изделий.

— Плохо воспитали, — сказал он Тамар.

Борода у него с одной стороны росла гуще, чем с другой, а перед тем как пить, он привык согревать обе руки о чашку. Тамар нравились его большие руки. Ей нравилось, как он поворачивал горшок, прислушиваясь, будто говорящий мог стать интереснее, если посмотреть на него с другой стороны.

Когда выпал первый снег, они переспали. Утром Тамар обнаружила, что он подвесил мокрую рубашку над жаровней на её мерном шнуре.

— Этот шнур задаёт прямой угол, — сказала она.

— Значит, рубашка высохнет честно.

Она всё равно забрала у него шнур.

Барак остался, пока не открылись перевалы. Он продал медь, купил ткань, нашёл покупателя на две трети пшеницы Тамар и продолжал настаивать, что эта сделка доказывает: она торговка. Земледелец, который сказал «может быть», взял немного зерна на посев. Одну полосу он засеял по-своему, другую — согласно её указаниям. Он пообещал рассказать, как провалятся оба опыта.

Вечера они проводили у печи в доме, который подарил ей Чжэ. В доме было три комнаты и дверь, которая закрывалась с приятной тяжестью. У Тамар никогда прежде не было своей комнаты, в которой за занавеской никто бы не спал. Когда все ложились, она бродила по дому, касаясь стен.

Фен приходила с дочерью Мэй, которой было одиннадцать и которая умела передразнивать любого мужчину со стройки. Лу приносил еду. Барак приводил всех, кто задолжал ему денег. Спорили о том, как правильно готовить пшеницу. Местные женщины ели первые лепёшки с таким видом, словно Тамар испортила хорошее зерно. Потом Фен положила себе на лепёшку кусок горячего сала и попросила ещё одну.

Однажды ночью Мэй нашла маленького бронзового змея в ящике с инструментами Тамар.

Он кольцом огибал пустоту. Чешуя стёрлась там, где его держали пальцами из поколения в поколение. Голова была повёрнута к хвосту, не касаясь его.

— Это гирька?

— Учитель.

Мэй пристроила его на верхнюю губу.

— Он учит меня быть усами.

Фен потянулась за ним, но Тамар сказала оставить девочку в покое.

— Моей матери бы это понравилось.

— Где твоя мать?

— Под виноградником, далеко на западе.

— Она была строительницей?

— Она учила строителей. И нескольких воров. И женщину, которая разбогатела, продавая лошадей, ей не принадлежавших.

— Чему она их учила?

Тамар посмотрела на змея в руке ребёнка. Она провезла его через столько стран, что не смогла бы назвать все. Бывали ночи, когда она едва не продавала его. А в другие ночи не могла заснуть, пока не убеждалась, что он всё ещё при ней.

— Слышать того, кто говорит, когда ни у кого не шевелятся губы.

Мэй повернулась к печи.

— Лу так делает, когда голоден.

Лу подтвердил. Его желудок с детства был красноречивым собеседником.

Они засмеялись, и Тамар чуть было не убрала змея. Но тут Фен тише спросила.

— Тот, кто говорит тебе, что следовало бы сказать?

— Да.

— Я его ненавижу.

Тамар взяла с печи чашку и поставила её на пол между ними.

— Скажи, что мне с ней делать.

— Выпей.

— А до этого?

— Подними её.

— А теперь скажи мне это, не произнося ни слова.

Фен раздражённо посмотрела на неё. Комната затихла. Снаружи кто-то неумело рубил растопку, снова и снова ударяя по неподатливому сучку.

Через некоторое время Фен сказала: «Готово».

— Ты услышала слова?

— Конечно.

— Чьим голосом?

Фен открыла рот, потом закрыла.

Мэй перестала играть с бронзовой фигуркой.

Тамар позволила вопросу повиснуть. Её мать знала, как долго следует хранить молчание. Тамар это удавалось хуже. Ей хотелось помочь, и хотелось, чтобы другие это видели.

— Моим, — наконец сказала Фен. — Наверное.

— Подай мне чашку сама.

Фен наклонилась и подняла её.

— Нет. До того, как двинется рука.

На этот раз Фен долго сидела молча.

Чай остывал между ними.

— Раздражает эта игра, — сказала она.

— Да.

— Ты в ней главная?

— Не тогда, когда она работает.

Позже, когда все ушли, Тамар сидела у печи с бронзовым змеем на ладони. Она слышала, как мать смеётся над её последними словами.

Послушайте маленькую жрицу. Нашла целый город, чтобы произвести на него впечатление.

Тамар прекрасно знала, что голос принадлежит ей самой.

Но звучал он всё равно как голос матери.

4. Дочь первой женщины #

Весной Фен стала ошибаться правой рукой.

Ничего серьёзного. Она тянулась за инструментом и замирала, прежде чем взять его. Посреди фразы она умолкала, прислушиваясь к тому, как та договаривается где-то ещё. Однажды, проверяя распорку, она застыла так неподвижно, что Сао спросил, не умер ли кто-нибудь.

— Пока нет, — ответила она. — Загони клин поглубже.

После ужина она пришла к Тамар домой и закрыла дверь.

— Я вижу, как сама принимаю решения.

Тамар отложила нож.

— Раньше я просто что-то делала. А теперь, прежде чем я что-то сделаю, там уже кто-то есть.

— Это страшно?

— Это меня замедляет.

Тамар ожидала восторга, страха или благодарности. На недовольство Фен было труднее ответить.

— Покажи.

Фен потянулась к столу, остановилась и выругалась.

Тамар вывела её наружу. В городе было темно, свет шёл только от гончарных мастерских. Шёл обжиг, и из устьев печей на двор падали низкие красные прямоугольники света. Они спустились к реке. На полях молодые всходы были такими крошечными, что борозды казались пустыми.

— Мать заставляла нас ходить, — сказала Тамар. — Когда это случалось.

— Она объясняла зачем?

— Говорила, что женщина не может весь день присматривать за собственными ногами.

Фен коротко, нехотя рассмеялась.

Они шли, пока Фен не стала меньше следить за собой. У брода она бросила камень в воду. Она сделала это быстро, не проверяя заранее само движение, и выглядела довольной.

— Чему ещё научила тебя мать?

Тамар села на берег. На этом языке она ещё не рассказывала всю историю. Придётся заимствовать слова и кое-что опустить.

— Ещё до того, как наши матери научились быть людьми, они уже были живы, — начала она.

Фен села рядом.

— Они умели находить еду. Любили своих детей. Знали, когда кто-нибудь сердится и когда кто-нибудь собирается украсть. Но голоса, которые их предупреждали, приходили из других мест. Голос матери. Голос умершего. Зверь во тьме. Раздавалось повеление, и тело двигалось.

— Как у солдат.

— Мать говорила, что солдаты доказывают: мы помним.

Фен рассмеялась. Тамар поймала себя на том, что улыбается, и в этой улыбке вдруг до боли узнала мать.

— Одну из женщин укусили. Она отползла от остальных. В старой истории она заползает под корни дерева. В пересказе моей бабушки — в яму для хранения зерна. Каждый рассказывает эту историю, вплетая в неё то, что у него есть.

— Она умерла?

— Должна была. Люди уже начали говорить тем голосом, каким говорят о тех, кого больше нет. Но она слышала их и слышала внутри себя кого-то, кто велел ей не идти за ними. Сперва она решила, что это бог. Потом рассердилась на него. Он знал всё, что знала она, и ничего сверх того. Он боялся, когда боялась она. Он не мог сказать ей, куда уползла змея.

Тамар вытащила из берега небольшой камень.

— Она начала отвечать. И пока она отвечала, что-то произошло. Тот, кто говорил, и тот, кто слушал, оба находились там, где была она. Она могла повернуться к ним. Могла видеть, как сама видит. Когда она выползла наружу, в мире появилось место, куда никто другой не мог войти.

— Яма.

— Внутри.

— Я знаю. Я слушаю.

— Остальные решили, что она привела кого-то с собой. Они стали просить у неё ответов. Где им охотиться? Выживет ли ребёнок? Она пыталась объяснить, что та, кого она нашла, ничего этого не знает. Это была она сама. Но она могла мысленно пройти охоту до того, как отправиться на неё, попробовать поступить иначе, увидеть, как женщина на этой охоте совершает ошибку. Она могла говорить с завтрашним днём. Могла слышать умерших, не веря, что они вернулись.

Фен смотрела на реку.

— Значит, они попросили её сделать это за них.

— Да. Сначала.

— А она не могла.

— Она могла их научить.

Именно эту часть мать Тамар любила больше всего. Она рассказывала её, очищая орехи, перевязывая ребёнку порезанную ногу, ожидая, пока поднимется тесто. Первая женщина потерпела неудачу с охотниками. Не справилась с сестрой. Зато у неё получилось с маленькой девочкой, которой казалось смешным притворяться женщиной, притворявшейся ею. В конце концов девочка научилась оборачиваться внутри притворства и находить ту, которая его создавала.

Они учили других. Учение превратилось в танец, в ночь во тьме, в пугающее животное, в голос, который звучал там, где не было видно рта. Оно пересекло реку, и ему дали лодку. Оно пересекло пустыню, и ему дали колодец. Мужчины тоже усвоили учение и облекли его своей властью. Одни говорили, что первая женщина украла то, что принадлежало небу. Другие превратили её в змею.

— А твоя мать во всё это верила?

— Она верила, что кто-то должен был научиться первым.

Фен подняла камень и перебросила его через течение.

— Бабушка говорила, что женщина, которая починила небо, использовала то, что осталось после того, как создали нас. Запасные части. Я думала, она имела в виду пальцы, уши. Маленькие кусочки людей.

— А что ты думаешь теперь?

— Я об этом думаю.

Они оставались там, пока их куртки не отсырели. По дороге домой Фен взяла Тамар за руку, чтобы не поскользнуться на подъёме. Она сделала это, не следя за собой.

После этого уроки изменились. Тамар перестала пытаться учить всех через неподвижность. Она предложила Сао, пока он слушал, изменить следующий куплет своей рабочей песни, прежде чем спеть его. Она попросила молодого плотника встать на место, где завтра будет балка крыши, закрыть глаза и представить человека, которому придётся её поднимать. Фен учила по-своему. Она просила людей дважды описать ссору — сначала с одной стороны, потом с другой, — а затем сказать, чего они сами хотят, после того как оба собеседника выскажутся.

Лу отказался от всего этого разом.

— Мне и так хватает людей в доме.

— Ты живёшь один.

— Достижение, которое я не собираюсь портить.

Истории он всё равно слушал. Когда Тамар спросила, верит ли он им, он ответил, что верит в одно: с её матерью не было скучно.

Работа пошла лучше. Мужчины замечали ошибки ещё до того, как инструменты касались дерева. Подмастерье нашёл способ укрепить угол, затрачивая меньше древесины. Люди, которые прежде никогда не подавали голоса на площадке, где обсуждали работы, стали высказываться: кто-то разумно, кто-то пространно рассуждая о вещах, о которых никто не спрашивал.

Управляющий господина заметил улучшения. Как и Жуй.

Тамар приняла дополнительное серебро с таким удовольствием, что забыла, как неохотно Фен в первый раз пришла к её порогу.

5. Страна без погоды #

К третьему лету гора стала городом с открытыми улицами.

Центральная погребальная камера находилась внутри огромного деревянного каркаса. Вокруг неё располагались меньшие камеры с вещами, которые понадобятся Чжэ. За ними Тамар и Фен устроили просторный двор ниже уровня земли. Облицованный камнем канал входил с севера, разделялся на ответвления, огибал центральный каркас и соединялся со стоком на юге. Во время церемоний по нему должна была идти вода, а после её отводили бы. Тамар выиграла этот спор, принеся господину мёртвую крысу из затопленного амбара.

— Представьте её у себя в реке, — сказала она.

Чжэ распорядился расширить сток.

Над двором поднимались опоры небесного свода. Одни были огромными брёвнами, которые бригады спускали с покрытых лесом холмов. Рабочие приходили, покрытые синяками. Другие были земляными столбами, защищёнными от износа облицовкой. Конструкция должна была нести низкую крышу, поверх неё — слой утрамбованного материала, а ещё выше — всю толщу горы. С внешней стороны бригады возводили земляные террасы. Готовое сооружение было бы видно со всех полей на той стороне реки.

Тамар начала видеть во сне разрезы.

Она ела стоя. Просыпалась до рассвета, чтобы решить задачи, с которыми не справилась накануне. Волосы редели там, где она крутила прядь, размышляя. Она всё время находила глину у себя на шее сзади.

Бывали утра, когда ей казалось, что стройка приподнимает её над землёй. Линия, начерченная на доске, становилась канавой, затем стеной, затем чем-то, что человеку приходилось обходить. Она могла стоять внутри пространства, которое прежде существовало только в ней. Другие входили туда, и им приходили в голову другие мысли.

Она хотела этого всю жизнь, не зная, насколько велико было её желание.

Чжэ часто приходил. Он знал имена старших рабочих и забывал имена остальных, но помнил о травмах. Спрашивал, как лодыжка Сао. Привёл лекаря, когда одна девочка обожгла руку. Однажды, когда обозы с припасами не прибыли, он распорядился открыть собственные зернохранилища, прежде чем Жуй успела высказать все возражения.

— За три дня он раздал то, чего должно было хватить на четыре, — сказала Жуй Тамар потом.

— Тогда привези зерно на четвёртый день.

— То самое зерно, которого теперь нет?

Тамар не нашлась с ответом. Ей не нравилось вести расчёты. Ей нравилось получать плату от того, кто умел это делать.

Однажды вечером Чжэ пришёл без свиты и застал её за тем, как она примеряла маленький деревянный мостик к макету реки. Он присел рядом. Его колени отчётливо щёлкнули.

— Мой старший сын раньше прыгал с такого мостика.

— Ему разрешали?

— Однажды он спросил разрешения. Я сказал нет. Он понял, что лучше больше не спрашивать.

О сыне они никогда не говорили. Тамар знала, что он погиб в стычке на северной дороге и что дорогу в гробнице нельзя укорачивать.

— Сколько ему было?

— Семнадцать.

Чжэ коснулся перил макета.

— Я помню, как велел ему быть осторожным. Помню, как пахли его волосы. Но не помню, как звучал его смех.

Над ними мужчины переносили доски. Сверху тонкой струйкой сыпалась пыль.

— Иногда мне кажется, что я строю это, чтобы уловить этот звук.

Тамар посмотрела на помещение, которое они создали для фигуры его сына, чуть восточнее покоев самого Чжэ. Рядом будет маленькая конюшня. Чжэ настоял, чтобы у лошади одна нога была белой.

Ей хотелось сказать, что он снова услышит сына. Она говорила нечто подобное другим. Обычно после этого ей что-нибудь платили, даже если она не просила.

Вместо этого она рассказала ему о своей матери.

— Когда я лгала, она прочищала горло. Теперь я слышу этот звук яснее, чем при её жизни.

— Она говорит тебе что-нибудь полезное?

— В основном то, что я и так знаю.

— Моя тоже.

Они улыбнулись друг другу в недостроенной стране.

Потом Чжэ спросил об учении.

Он слышал, что человек может мысленно перенестись в будущий день, взять свидетеля с собой, даже если никто за ним не наблюдает. Он слышал, что рабочие стали реже ошибаться, потому что могли держать ответ перед тем, кому предстояло пострадать от их ошибок.

— Это сохраняется? — спросил он.

— Что именно?

— То, кем они становятся.

— Это требует практики.

— Как и быть господином.

Она не стала рассказывать ему, что Фен воспользовалась этим приёмом, чтобы отказаться исполнить приказ, который отдала сама Тамар. Она рассказала ему о подмастерье и сэкономленной древесине.

— Научи меня, — сказал он.

Шесть вечеров он приходил к ней домой. Они начали с обычных игр. Сначала он проявлял нетерпение, потом стыдился его. На четвёртый вечер он попросил комнату потемнее.

Она поставила табурет во внутренней комнате и вынесла лампу. В школе её матери сохранились змея и история укуса, но живые учителя предпочитали, чтобы ученики оставались в живых. Для многих было достаточно темноты, изменённого ритма и отсутствия привычных ответов. С другими, казалось, ничего не происходило. Мать говорила, что никогда не следует принимать невосприимчивость ученика за его пустоту.

Чжэ сидел во внутренней комнате. Тамар говорила с ним из-за двери, пока он не смог сам задавать себе вопросы.

Много позже она услышала его плач.

Утром он выглядел моложе и был совершенно измучен. Он взял её руку в обе свои.

— Я его нашёл.

Она едва не спросила, кого.

Но тут он сказал: «Того, кто принимал все решения».

Он коротко рассмеялся — с изумлением и неприязнью.

— Он не старше меня.

Несколько недель он был необычайно мягок. Он прислушивался к Жуй. Выплатил долг, который оспаривал годами. Посетил комнату сына в макете страны и вышел, не попросив ничего изменить.

Затем он начал готовить церемонию обещаний.

Рабочие должны были назвать себя. Каждый должен был объявить, что взял на себя, и обратиться к тому, кем станет, когда гора будет закончена. Чжэ должен был сделать то же самое. Обещания запишут и положат у входа. Никто не сможет утверждать, будто обещание дал другой человек.

— Это должно быть красиво, — сказал он.

Так и вышло.

Бригады собрались под незаконченной крышей, в открытом дворе. Между балками падал свет. Сао выступил от имени тех, кто возводил земляные стены, но затем остановился и настоял, чтобы остальные говорили сами за себя. Некоторые засмеялись. Некоторым требовалась подсказка. Один из плотников забыл своё имя, и его дразнили этим ещё несколько недель.

Тамар обещала закончить гору и сделать так, чтобы она стояла.

Чжэ обещал платить, защищать и обеспечивать зерном в каждый рабочий сезон.

Когда он закончил, собравшиеся ответили ему. Звук прокатился от северной стены к южной и вернулся изменённым, более полным, чем мог бы прозвучать один голос.

Тамар подняла глаза к балкам.

Она этого не проектировала.

6. Имя внутри работы #

Гора заговорила из-за того, что Лу плохо устроил стоки.

Он не соглашался с этой версией. Стоки прекрасно отводили воду. Заодно они передавали голос Сао из северного двора к южной лестнице, где изгиб стены отбрасывал звук обратно к любому прохожему. Человек, поднимавшийся из гробницы, мог услышать, будто кто-то говорит у него за плечом, хотя говоривший находился в сорока шагах.

Три дня подмастерья злоупотребляли этим открытием.

Невидимые голоса обвиняли Сао в том, что он стал отцом козлят. Управляющий слышал указания заняться улучшением собственного лица. Тамар прекратила игру, когда испуганный рабочий уронил нагруженную корзину и повредил ногу. Акустический эффект она сохранила.

Лу изменил устья двух пустых каналов и сделал за штукатуркой ряд неглубоких ниш. После работы они проводили опыты и переговаривались вполголоса, Тамар у одного конца, Лу у другого, пока над ними город укладывался спать. Иногда она слышала его дыхание яснее, чем слова.

— Что ты говоришь? — крикнула она.

— Что ты никогда не слушаешь.

— Что?

Он засмеялся, и смех коснулся её щеки.

Чжэ захотел устроить место, откуда можно было бы объявлять о приношениях. Жрец говорил бы у северного отверстия, и имена уходили бы в страну мёртвых. Тамар предоставила ему такое место. Работа вышла превосходной. Отверстия сделали незаметными, каналы облицевали и отделили от водостоков.

Жуй спросила, что будет, когда гора осядет.

— Всё немного меняется, — сказала Тамар. — Подправим.

— Кто?

— Те, кто будет за ней следить.

Жуй записала это.

Той осенью земледелец принёс последние результаты опыта с пшеницей. Метод Тамар сработал хуже. Но её семена при его способе сева дали достаточно хороший урожай, чтобы сеять их и дальше.

— Теперь это наша пшеница, — сказал он.

— Ты её купил.

— Я не это имел в виду.

Он всё-таки дал ей небольшой мешок. Его жена прислала лепёшку, испечённую из проса и новой пшеницы. Тамар съела три куска, прежде чем вспомнила, что надо оставить один Лу.

Учение менялось так же быстро. Фен сократила песни. Мэй, которой теперь было четырнадцать, учила детей на гончарном дворе, пока взрослые работали. Они лепили человечков из остатков глины, которые выбрасывал Лу, и разыгрывали между ними споры.

Один глиняный человечек всегда был царём. Другой всегда был матерью царя. Третий произносил то, о чём думали первые двое, но не могли сказать из вежливости. Тамар наблюдала из дверей, как крошечный правитель угрожает всех убить, а его крошечная мать жалуется, что он до сих пор ходит в одной и той же грязной куртке.

Потом Мэй убрала третью фигурку.

— А теперь сыграйте без него.

Дети замолчали. Одна девочка подвинула свою фигурку к царю, остановилась и отодвинула её обратно. На её лице появилась потаённая улыбка.

Тамар узнала то, что увидела, и её так резко пробрал холод, что ей пришлось сесть.

Её мать тридцать лет учила, чтобы добиться того, что эти дети делали из выброшенной глины. У них не было ни тьмы, ни священного языка, ни испытаний на стойкость. Они даже не отличались особым почтением.

Мэй подняла голову.

— Что?

— Ничего.

— Ты выглядишь так, будто мы что-то сломали.

Тамар хотелось сказать, что есть части учения, которых они не понимают. Что человек должен быть как следует подготовлен. Что опасно брать части старого обряда и использовать их как попало.

Она смотрела, как девочка прячет свою фигурку за ладонью, доверяя ей то, чего остальным знать не полагалось.

— Кто научил вас этой игре?

— Мы сами.

Той зимой две бригады попросили отпустить их домой до окончания срока службы.

В их деревнях требовались рабочие руки, чтобы починить отводную дамбу. Вода подмыла нижние поля. Нельзя было ждать весны. Жуй отказала: южную террасу горы нужно было довести до нужной высоты, пока холод не остановил земляные работы.

Фен встала на их сторону.

— Дамба кормит деревни. Терраса не кормит никого.

— На ней будет держаться то, что мы построим дальше, — сказала Тамар.

— До их возвращения и терраса пониже выдержит.

— Мы договорились о доставке древесины.

— Тогда договорись о другой доставке.

Тамар разложила перед ними чертежи. Она показала Фен, к чему приведёт задержка. Люди, которых придётся удерживать всю зиму. Лес, который будет валяться без дела. Зерно, истраченное на бригады, которые не смогут работать. От завершения южного склона зависела вся последовательность работ.

Фен смотрела на чертежи, не прикасаясь к ним.

— Ты придаёшь слишком большое значение тому, что можно начертить.

Бригады остались. Тамар распорядилась выдавать их семьям дополнительное зерно и была довольна достигнутым компромиссом, пока не узнала, что повозки с зерном не могут добраться до повреждённой дамбы.

К тому времени уже ударил первый мороз.

7. Чего не было на чертежах #

Во время оттепели отводную дамбу прорвало.

Река вышла на нижние поля ещё до рассвета. К середине утра она уже несла связки срезанного камыша, мёртвого вола, синюю дверь от чьего-то дома. Из деревень послали за своими людьми. Жуй отпустила одну бригаду. Тамар оставила другую: они закрывали западную часть крыши, и подъёмные рамы уже были нагружены.

Сао попросился уйти.

— Завтра, — сказала она.

Он посмотрел в сторону долины. С крыши было видно, как вода медленно тянется по бледной земле блестящими пальцами.

— Моя сестра живёт там.

— Уходи, когда закончим этот подъём.

Он остался. Потом Тамар вспоминала об этом с неразумной злостью на него. Ей хотелось, чтобы он ослушался. Ведь она сама учила его, как это делать.

Балка, которую они поднимали, была крепкой. Верёвки — новые. Неприятности начались под одной из рам: талая вода размягчила землю, которую следовало осмотреть тем утром. Все смотрели на реку.

Одна опора просела. Нагруженная рама накренилась. Сао крикнул, и рабочие удержали тяговые канаты, хотя следовало ослабить натяжение. Балку качнуло вбок, и она ударила по краю готовой крыши.

Тамар увидела всё ещё до того, как это произошло. В этом и заключалась особая жестокость её подготовки. Она увидела падающую поперечину, поворачивающийся брус, Фен, шагавшую туда, где через мгновение уже не будет пола.

Потом ударило дерево.

Шум не прекратился после первого удара. Он прокатился внутрь, и каждая следующая поломка принимала на себя тяжесть предыдущей. Сквозь пролом в крыше поднялась пыль. Люди бросились к лестнице и столкнулись с теми, кто поднимался по ней. Тамар обнаружила, что стоит на коленях, а сквозь ткань у неё на бедре торчит щепка.

Из-под проломившегося настила доносился голос Фен.

— Сойди с настила.

Кто-то стоял над ней.

— Сойди с этой чёртовой штуки.

Тамар оттащила его назад. Она крикнула, чтобы принесли клинья, верёвки, короткие брусья с площадки, где подгоняли детали. Её голос вернулся от северной стены с задержкой, и ей показалось, будто приказы отдаёт кто-то другой.

Они приподняли брёвна настолько, чтобы вытащить Фен. Её левая нога сгибалась там, где не должна была сгибаться. Пока мужчины переносили её, она держалась за рукав Тамар.

— Сао, — сказала она.

Его нашли под концом балки. Он был жив. Тамар говорила с ним, пока они разбирали завал, точно объясняя, что они будут делать дальше. Казалось, он слушает. Она продолжала говорить, потому что не знала, что произойдёт, если она замолчит.

Сын Сао подошёл от тяговых канатов и встал рядом с ней. У него были отцовские уши, так же чуть загнутые вперёд сверху.

— Скажи ему, — произнёс мальчик.

— Я говорю.

— Скажи ему, чтобы он вернулся.

Тамар продолжала описывать работу.

К тому времени, когда его освободили, место ему уже не требовалось.

В тот день погибли ещё двое. Один был родом из деревни, название которой Тамар так и не научилась произносить. Его брат шесть раз повторил ей это название, пока она вела запись о выплате. Он отказался от серебра, которое она предложила из собственного кошелька.

— У него было поле, — сказал он. — Его не унесёшь.

Она послала за Жуй.

В ту ночь начали прибывать люди из затопленных деревень. Они несли двери, постель, детей, кур со связанными ногами. Сначала заполнился рабочий лагерь. Потом гончарные сараи. Лу освободил сушильню и настелил на полу доски. Но люди всё прибывали.

Гора высилась над водой.

Кто-то повёл семью вниз по южной лестнице. За ней пошли другие. К полуночи люди спали во внешних помещениях, рядом с недостроенной страной мёртвых.

Тамар увидела женщину, кормившую грудью ребёнка под балкой, которую она пометила для замены. Она опустилась на колени, объяснила, чем это опасно, помогла перенести свёрток женщины. Чуть дальше кто-то разбирал деревянную модель повозки на дрова.

Тамар схватила его за запястье.

— Мы замерзаем, — сказал он.

— На это ушло шесть недель.

Он посмотрел на кусок дерева, потом снова на неё.

За его спиной девочку так сильно трясло от холода, что у неё непрерывно тихонько стучали зубы.

Тамар разжала руку. Она пошла на площадку, где подгоняли детали, и велела снести обрезки вниз.

До рассвета в горе разместились сто тридцать два человека. Тамар пересчитала их, потому что знала, сколько воздуха смогут обеспечить открытые проходы, и потому что считать она могла, не отвечая мальчику, который просил её вернуть отца.

8. Обитатели #

В новой стране пахло дымом, мокрой шерстью и варёным луком.

Там, где Тамар рассчитывала на торжественную тишину, стоял шум. За северной стеной плакал младенец, и его голос разносился у церемониального входа господина, оглушительный и яростный. Кто-то развесил штаны на ветвях макета дерева. Стая кур захватила крошечный фруктовый сад. Фигурка лучшей охотничьей собаки Чжэ пропала и нашлась в детской постели — отполированная объятиями.

Три дня Тамар предотвращала пожары.

Она расширила вентиляционные отверстия, перенесла места для приготовления пищи и велела прорубить вторую лестницу через недостроенную внешнюю насыпь. Она так часто повторяла, что это временное решение, что ей перестали отвечать.

Фен лежала в сушильне Лу с шиной на ноге. Лекарь сделал всё, что мог. Стопа оставалась тёплой — это было хорошо. Боль накатывала волнами — этого следовало ожидать. Возможно, она снова сможет ходить без опоры; обещать этого он не стал.

Мэй спала рядом с ней на куче мешков. Когда вошла Тамар, девочка поднялась и вышла.

— Она винит меня? — спросила Тамар.

Фен посмотрела на неё.

Тамар села.

— Я распорядилась выплатить компенсацию.

— Кому?

— Семьям. Тебе.

— Уже выплатили?

— Нет.

— Значит, пока у тебя одни слова.

Снаружи Лу спорил с мужчиной, который хотел получить свой горшок обратно. Горшок отдали семье, чей дом ушёл под воду. Хозяин не возражал, чтобы эта семья пользовалась горшком. Он возражал, чтобы она пользовалась его горшком.

Фен закрыла глаза.

— Я не хочу говорить о горе.

Тамар всё равно осталась. Спустя некоторое время она очистила грушу и нарезала её кусочками, достаточно мелкими, чтобы Фен могла есть лёжа. Дело было самое обычное. Справлялась она плохо. Кусочки соскальзывали с ножа и падали на постель.

Фен ела их, ничего не говоря.

Жуй пришла на стройку с вооружённой свитой. Она стояла у южного входа и смотрела, как женщина выливает грязную воду в канаву, предназначенную для ритуальных приношений.

— Надолго?

— Пока не просохнут нижние поля.

— А потом?

— Пока не появятся дома.

Жуй прошла по переполненным покоям. Сопровождавшие шли за ней друг за другом. Маленький мальчик предложил одному из них деревянную лошадку. Мужчина неловко взял её и не знал, что с ней делать.

— Мой отец болен, — сказала Жуй.

Тамар была так занята, что не заметила его отсутствия.

— Насколько болен?

— Он просит тебя прийти.

В комнате Чжэ было тепло и пахло горькими травами. Одежда висела на нём. На столе рядом с ним лежал рисунок потолка со звёздами, расположенными группами. Он отмечал те звёзды, которые, как помнил, видел из северного лагеря, когда его сын был ещё жив.

— Слышал, туда въехали люди.

— Пока что.

— Им там нравится?

— Они предпочли бы свои дома.

— Неблагодарные.

Она улыбнулась, потому что он этого хотел.

Он спросил об обрушении. Она рассказала ему. На этот раз она не умолчала ни о размягчившейся земле, ни об отложенном осмотре, ни о мужчинах, которых не отпустила к реке.

— Ты была там? — спросил он.

— Да.

— Тогда запомнишь.

Он сказал это без жестокости. Казалось, он размышлял о трудности, которую теперь делил с ней.

Некоторое время он спал. Тамар сидела рядом и слушала, как слуги ходят по дому. Где-то девочка разучивала на флейте мелодию и каждый раз сбивалась в одном месте. В конце концов кто-то отобрал у неё инструмент.

Когда Чжэ проснулся, он попросил помочь ему представить последний день.

— Тот, в который я войду, — сказал он.

Тамар описала двор, светильники, маленькую дорогу. Рассказала, как вода войдёт и обогнёт его покои. Он остановил её.

— Не дом. Меня.

Она не знала, как это ему изобразить.

Он повернул голову на подушке.

— Я пытался встать по ту сторону этого дня. Как ты меня учила. Я могу поместить туда всех остальных. Жуй будет сердиться из-за расходов. На брате будет не тот пояс. Я могу представить, как слуги выносят циновки. Но не могу понять, откуда я буду на всё это смотреть.

Тамар взяла его за руку.

— Первая женщина вернулась, — сказал он.

— Да.

— Возможно, она ошиблась насчёт того, где побывала.

— Возможно.

Он смотрел ей в лицо, благодарный за то, чего она ему не дала.

— Закончи, — сказал он. — Даже если я не смогу этим воспользоваться.

— Я обещала.

— Верно.

Он закрыл глаза. Немного погодя спросил, готова ли охотничья собака.

Она сказала, что её испытывают.

Он умер девять дней спустя, прежде чем девочка освоила трудное место.

Город погрузился в траур. Яркие вещи накрыли тканью. Через положенные промежутки били в барабаны у ворот. Жуй прислала распоряжения о похоронах и список дел, которые следовало завершить до них.

Она также прислала документ, назначавший Тамар Хранительницей горы.

Он давал ей власть над мастерскими, обрядами, прилегающими полями и семьями, обязанными заботиться о доме покойного владыки. Эта должность сохранялась бы и после её смерти. Она могла обучить того, кто займёт её место. Учение о внутреннем свидетеле сохранялось бы как часть службы при горе.

Тамар прочитала документ с помощью управляющего. Она услышала слова о постоянстве, обеспечении, освобождении от повинностей, повиновении. Документ избавлял её от трудностей, преследовавших её годами. Ей больше не понадобился бы покровитель. У её школы появился бы дом. О горе заботились бы люди, понимавшие её.

Затем управляющий дошёл до списка семей, обязанных служить.

Среди них был сын Сао.

Там же были Фен и Мэй.

— Их прежние обязательства переданы, — пояснил управляющий.

Тамар положила палец на имя Мэй.

— Она ничего не обещала.

— Обещала её семья.

— Как семья может говорить?

Управляющий озадаченно посмотрел на неё. Он видел, как семьи облагали налогами, наказывали, награждали и переселяли. Способность давать обещания казалась ему незначительным дополнением к остальным их возможностям.

— Я могу попросить госпожу Жуй объяснить, — сказал он.

Тамар велела ему прочитать весь документ заново.

9. Чему учили #

Два дня она представляла, что принимает предложение.

Она просыпалась в хорошем доме и обдумывала, что можно устроить лучше. Она могла бы сократить повинности. Как следует обучить Мэй. Позаботиться о том, чтобы Фен больше не поднимала тяжестей. Мастерские производили бы вещи не только для гробницы, но и на продажу. На вырученные деньги она могла бы купить зерно, выплатить компенсации, починить отводную дамбу.

Ей оставалось лишь стать той, чьё дозволение нужно всем.

С такой работой она уже была знакома.

На третий день она отправилась к горе. Вода спала, оставив на нижних полях корку ила. Некоторые семьи вернулись посмотреть, что можно спасти. Другие строили укрытия из тростника и брёвен от прежних домов. Внутри гробницы женщина поставила лоток с горячими лепёшками для ремонтных бригад.

Это была жена земледельца. Она пекла из пшеницы Тамар, смешанной с просом.

— Ты закоптишь штукатурку, — сказала Тамар.

— Мы перенесли огонь.

— Здесь нельзя торговать.

Женщина перевернула лепёшку. Она потеряла две комнаты, корову и почти всю постель. Она подняла взгляд с таким выражением, словно решала, стоит ли принимать всерьёз новую неприятность.

— Будете есть?

Тамар купила лепёшку.

За северной стеной она услышала детские голоса. На звук она прошла в помещение, отведённое для развлечений покойного владыки. Мэй сидела в середине круга. Глиняных фигурок не было. Каждый ребёнок играл свою роль в споре из-за украденной груши.

Одна играла воровку, другой — хозяина, третий — голодный желудок, четвёртый — того, кому предстояло потом помнить о краже. Пятой досталась роль груши. Она лежала на спине и время от времени объявляла, что сгнила.

Мэй спросила воровку, что та хочет сделать.

— Съесть её.

— А та, кто будет помнить?

— Сказать, что я этого не делала.

— Это не поможет тебе забыть.

— Знаю.

Девочка, игравшая воровку, на мгновение задумалась. Потом руками разделила воображаемую грушу.

— Украду половину.

Все засмеялись, в том числе Тамар. Мэй оглянулась через плечо, и вокруг неё смех стих.

— Ты нужна матери, — сказала Тамар.

— Она знает, где я.

— Малышам не место здесь.

— А где им место?

Тамар оглядела комнату. Штукатурка ещё не была закончена. Через временный проём наверху падала полоска солнечного света. Когда его заложат, здесь будет темно.

— Ты изменила урок.

— Да.

— Что происходит с той, кто судит?

— Иногда она крадёт грушу.

— Это не…

Мэй ждала.

Тамар слышала слова, которые чуть не произнесла. В них звучала вся тяжесть власти её матери — и не было ни капли её любопытства.

— Первой женщине пришлось обнаружить, что внутри есть кто-то, — сказала она, пытаясь начать заново. — Кто-то, кто может удержать остальных вместе.

— Мы знаем.

— Это было трудно.

Мэй указала на девочку, всё ещё лежавшую на полу.

— И сейчас трудно.

После ухода Тамар урок продолжился. Она слышала его сквозь стену. Мальчик предложил вернуть грушу, но три разных голоса возразили.

Она пошла к Фен.

— Мне предложили твою дочь.

Фен так резко села, что движение причинило ей боль. Она зашипела сквозь зубы.

Тамар показала ей документ.

Фен долго читала. Читала медленно, но точно. Вела по строкам толстым пальцем, дважды останавливаясь, чтобы спросить значение слова.

— Ты не приняла предложение.

— Нет.

— Но и не отказалась?

— Нет.

Фен сложила документ и положила на кровать.

— Ты очень любила своего владыку.

— Да.

— И он нас тоже любил. Ему нравилось смотреть, как мы работаем.

Тамар стояла у двери. Она снова принесла груши и стыдилась их.

— Я думала, что смогу сделать так, чтобы всё стало лучше.

— Может, и сможешь.

Эти слова было труднее слышать, чем обвинение.

Фен посмотрела на свою ногу. Отёк изменил её форму. Один из её старых сапог стоял рядом с кроватью; другой лежал в углу, разрезанный по шву.

— Вчера приходил мальчик. Сын Сао. Он хотел, чтобы я сказала, перешло ли к нему обещание отца.

— Что ты ответила?

— Спросила, как он сам считает.

— И?

— Он сказал, что ты наверняка знаешь.

Тамар посмотрела в дверной проём. Лу вращал на колене чашу и скоблил неровное место краем инструмента. Он поднял на неё глаза, потом снова занялся чашей. Он перестал спрашивать, когда она придёт к нему в постель.

Она села напротив Фен.

Впервые с тех пор, как пришло предложение, она попыталась представить, что отказывается, не воображая при этом, как ею восхищаются.

Школы не будет. Жуй могла отнять дом. В счетах мастерских стояло её имя. Семьям погибших работников по-прежнему были должны. Уход не избавил бы её от горы; он лишь предоставил бы остальным решать, как понимать её поступок.

Она не знала, что делать.

Фен потянулась за одной из груш.

— Начни с этого, — сказала она.

10. Второй план #

Жуй выслушала её в комнате с протекающей крышей.

Крышу уже починили. Тамар заметила новые балки, аккуратно подогнанную черепицу и отсутствие тазов. Пока она занималась вечностью, кто-то делал обычную работу.

— Ты хочешь оставить нижний двор открытым, — сказала Жуй.

— Да. Два входа. Северный проём расширить. В помещениях у наружной стены хранить припасы. За ними устроить мастерские.

— В этих помещениях должны жить слуги моего отца.

— Они там и живут.

Жуй положила обе руки на стол.

— Осторожнее.

Тамар заставила себя говорить медленнее. Она пришла готовая блеснуть умом. Но от её остроумия Жуй вряд ли стала бы слушать внимательнее.

— Центральную камеру можно запечатать. Внутренний каркас готов. По новому плану вскрывать камеру не придётся. Но мы перестанем строить для него вторую реку. Закон́чим водоотвод, а ту реку, что питает поля, починим. Двор станет местом для приношений, рынков и собраний. Люди будут приходить.

— Они и так приходят. Им полагается уходить.

— Они будут заботиться о дворе, потому что будут им пользоваться.

— И кто им заплатит?

Тамар положила рядом с чертежом список.

Бронзовые крепления для звёзд. Серебро, предназначенное для ритуальных сосудов владыки. Запас древесины для верхних галерей, которые строить больше не станут. Всё это можно было продать. Всю ночь она вместе с Лу рассчитывала, что можно убрать, не повредив уже стоящее.

Жуй посмотрела на список.

— Ты грабишь его гробницу, ещё не похоронив его.

— Да.

После того как Тамар произнесла это слово, оно её испугало. Жуй не отвела взгляда.

Снаружи во двор ввели лошадь. Она застучала копытами по каменной мостовой. Мужской голос попросил воды.

— Здесь люди из Цинь, — сказала Жуй. — Они приехали вчера предложить защиту.

Тамар знала, чего стоила защита на дорогах к востоку, в сторону Вэй. Начиналась цена с дара, а заканчивалась тем, что кто-то другой решал, кому разрешено пройти.

— Они знают, что мой отец умер. Знают, что поля затопило. У них есть список семей и карта дороги. Твои люди были не первыми, кто пришёл с мерными шнурами.

Жуй отодвинула чертёж.

— Ты можешь уйти. Я не могу. Если я отдам землю при гробнице, продам приношения и отпущу работников, я стану дочерью, которая не сумела сохранить дом отца. У каждого мужчины, ждущего повода заменить меня, он появится.

Тамар чуть не сказала, что отец Жуй её бы понял. Она не имела права так говорить. Подумала рассказать о первой женщине, внутреннем голосе, о разнице между обещанием, которое человек выполняет по своей воле, и исполнением приказа. Жуй уже слышала её. У Жуй тоже был внутренний голос.

И Тамар взяла список и ушла.

В городе она узнала, что служилые семьи уже слышали о её назначении. Некоторые обрадовались. Один мужчина остановил её, чтобы спросить, нельзя ли определить его второго сына в гончарные мастерские. Женщина предложила ей корзину яиц. Те, кто постоянно служил при горе, получали бы зерно, даже когда в других деревнях его не хватало. Тамар так погрузилась в мысли о семьях, желавших уйти, что почти не думала о тех, кто хотел остаться.

У мастерских её ждал Лу — с сыном Сао и тремя начальниками бригад.

Им не требовалось новое учение. Они хотели получить деньги, причитавшиеся им за прошлый сезон, ограничить срок службы и услышать ответ насчёт сыновей.

Тамар рассказала им, что сказала Жуй.

— Крепления наши, — сказал Лу. — Металл её. Работа наша.

— Теперь это не разделить.

— Почти всё можно разделить, если владелец не смотрит.

В этих словах не было ни тени улыбки.

Годами Тамар представляла себе здание как труд, приведённый к согласию. Теперь она увидела и другое, заключённое в его соединениях: все разногласия, отложенные до тех пор, пока человек, наделённый властью их разрешить, не будет готов.

Она отвела их внутрь горы. Вместе они осмотрели стройку. Не воображаемый окончательный облик, а настоящие стены, стыки, каналы, запасы материалов. Где можно было устроить проём? Что останется стоять, если убрать потолок? За какие помещения уже заплатили? Для каких использовали древесину из деревень, ничего не получивших взамен?

Фен принесли на носилках: она не желала, чтобы они делали это без неё.

На это ушло два дня. Люди из Цинь наблюдали за ними сверху, с края котлована. Жуй отправила вниз управляющего спросить, чем они занимаются.

— Выясняем, кому что принадлежит, — сказала Фен.

Ответ разошёлся по городу быстрее, чем уроки Тамар.

На третье утро бригады не вышли на верхнюю террасу. С инструментами они собрались в нижнем дворе. Семьи принесли дощечки и бирки, где были записаны зерно, отработанные дни и поставки. Люди спорили из-за них. Возчик соврал насчёт трёх возов леса, но его поймал на лжи собственный шурин. Две женщины, годами не разговаривавшие друг с другом, выяснили, что им обеим задолжали за одного и того же вола.

Всё было беспорядочно, своекорыстно и зачастую нелепо. Тамар никогда не слышала, чтобы столько людей различали обещания, которые они дали сами, и обещания, которые, по чьим-то словам, они дали.

Жуй пришла до полудня.

Она посмотрела на инструменты, людей, недостроенную крышу над двором. Сопровождавшие её остались у лестницы. У нескольких из них среди собравшихся внизу были родственники.

— Это дом моего отца, — сказала она.

Сначала никто не ответил.

Потом вперёд вышел сын Сао. В руках он держал трамбовку с укороченной под его рост рукоятью.

— И мой отец тоже в этом доме.

Жуй посмотрела на Тамар.

— Ты их научила.

Тамар почувствовала знакомое желание объяснить, что её неправильно поняли. Она не собиралась устраивать это собрание. Не учила бригады откладывать инструменты и детей менять обряды. Она могла перечислить все различия между своими намерениями и людьми, стоявшими вокруг неё.

— Да, — сказала она.

Жуй прошла в центр двора. Одна женщина убрала с её пути корзину. Сопровождавшие остались у лестницы.

Они принялись торговаться.

11. Похороны с возражениями #

Никто не остался вполне доволен соглашением.

Гора и прилегающая территория оставались под защитой Жуй. Служилые семьи получали бы долю дохода от мастерских и рынка после двух отчислений — на содержание горы и на обряды владыки. Прежние долги погашались бы за счёт излишков металла и древесины. Сыновья не наследовали обязательств родителей по отработке. После жатвы каждая семья заново договаривалась бы об условиях своей службы.

За Жуй оставалось право призывать мужчин для защиты долины. Начальники бригад не могли это отменить. Семьи, желавшие получать постоянные пайки, согласились на более долгий срок службы, чем хотелось Фен. Три семьи решили уйти совсем. Тамар отказалась от освобождения от повинностей и от большей части серебра, которое ей всё ещё задолжали.

Она сохранила звание Хранительницы: Жуй требовался человек, чьё имя можно было поставить под счетами.

— Ты будешь отвечать, когда что-нибудь пойдёт не так, — сказала Жуй.

— Я и раньше отвечала.

— Теперь это будет записано.

В тот же день после полудня Тамар разобрала северную стену.

Она работала вместе с Лу и двумя каменщиками, а Фен с носилок выкрикивала советы. Первый кусок стены отделился ровно. За ним обнаружился один из каналов для голоса, гладкое устье которого открывалось внутрь стены. Солнечный свет проник туда, где по замыслу должно было оставаться темно.

Тамар провела рукой по штукатурке. Она вспомнила, как стояла здесь на коленях с Лу и слушала, как меняется его голос, когда он менял форму дальнего устья. Тогда она представляла себе, что умершие слышат свои имена. Воображала, как верующие стоят в благоговении перед невидимым говорящим.

Лу ждал рядом с молотком в руках.

— Эту часть оставь, — сказала она.

Он посмотрел на план.

— Она ни для чего не нужна.

— Звук здесь хороший.

Он оставил её.

Они работали шестнадцать дней. Верхние террасы поднялись не так высоко, как задумала Тамар. Центральную камеру завершили, длинный каркас перекрыли, комнатку сына обставили. Рядом с внешними залами они прорезали световые колодцы, а кухонные навесы поставили там, откуда мог выходить дым. Северный проём стал широкой лестницей. Южный оставили для повозок и товаров.

Люди возвращались с полей, чтобы работать в помещениях, которыми собирались пользоваться. Их усовершенствования не всегда оказывались усовершенствованиями. Кто-то поставил перегородку поперёк стока. Одна семья попыталась присвоить себе комнату вдвое больше отведённой. Фен разрешила один спор, велев снести стену, из-за которой препирались обе стороны, прямо у них на глазах.

В одни дни Тамар нравилось здание больше, чем прежде, в другие — она едва могла на него смотреть.

Оно утратило ту грозную невозмутимость, к которой она стремилась. Там, где кому-то нужен был дверной проём, дорожка делала изгиб. Модельное озеро стало ёмкостью для мытья инструментов. Недостроенная страна служила множеству целей, которых Тамар не предвидела.

Похороны Чжэ состоялись ясным утром после дождя.

Его понесли вниз по северной лестнице под балдахином. Жуй шла за гробом. Сопровождавшие несли приношения, за ними следовала семья в установленном порядке, включая дядю, из-за пояса которого перед выходом из дома успели поспорить.

Рабочие выстроились вдоль нижнего двора. Одни низко кланялись, другие исполняли положенное. Сын Сао стоял рядом с матерью, поставив укороченную трамбовку на землю между ступнями.

Центральную дверь закрыли. Последние брёвна установили на место. Землёй начали засыпать подход к запечатанной камере. С этой стороны в неё больше не войдут.

Затем объявили условия службы при горе.

У проёма, который Тамар сохранила в северной стене, встал управляющий. Он произнёс в него имя и титулы владыки. Голос прошёл по облицованному каналу и вернулся с дальнего края двора — бесплотный и куда внушительнее самого человека.

Несколько человек опустились на колени.

Тамар стояла за ним с новыми соглашениями в руках.

Управляющий начал перечислять служилые семьи. На каждое имя кто-то отзывался. Одни голоса разносились дальше других. Младенец прервал три ответа. Дойдя до пункта, освобождавшего сыновей от наследуемых обязательств, управляющий замедлил чтение.

Вперёд выступил дядя Жуй.

— Это не обряд.

— Это соглашение, — сказала Жуй.

— Мёртвые не могут на него согласиться.

Лицо Жуй изменилось. Тамар увидела, чего ей стоило стоять там, когда камеру отца только что запечатали и все собравшиеся ждали, что она проявит слабость.

Дядя повернулся к семьям.

— Вы дали обещания перед владыкой. Тот, кто поклялся, — это тот, кто стоит здесь. Если вы отрекаетесь от него, чьё тело вы носите?

Это были её слова. Не в точности, но сама их форма. Тамар учила людей видеть в себе того же человека, каким они были вчера. Хотела, чтобы они ощущали переход от вчера к завтра как нечто, в чём можно жить.

Она посмотрела на сына Сао. Тот опустил голову.

Дядя указал на запечатанную камеру.

— Пусть он ответит.

Какое-то мгновение никто не двигался. По двору прошёл сквозняк. Где-то за стеной капля воды ударила о камень — тихо и отчётливо.

Тамар положила соглашения.

Она подошла к устью канала.

— Меня зовут Тамар, — сказала она.

Её голос раздался из южной стены. Люди обернулись.

Она повторила, и гора вернула её имя, соединив оба слога.

— Я проложила этот канал. Лу облицевал его. Голос, который вы слышите, — мой.

Дядя Жуй уставился на неё.

Тамар приблизила губы к отверстию.

— Я обещала достроить гору. Владыка обещал зерно и плату. Мы похоронили его. Но людей, которым он задолжал, мы не похоронили.

Голос звучал с огромной силой. Словно приговор, вынесенный чем-то бесплотным. Тамар сразу ощутила соблазн этой силы, почти сладкий.

Она отошла от стены.

Следующие слова было труднее расслышать.

— Сао просил отпустить его домой. Я оставила его здесь. Землю под подъёмной рамой не осмотрели. Работами руководила я.

Она посмотрела на его семью.

Дядя начал говорить, но Жуй подняла руку.

Тамар не стала объяснять, что доказывает её признание. Оно не доказывало ничего, что могло бы вернуть Сао. Она стояла у проёма в пыльной одежде. Одна рука у неё дрожала.

Сын Сао поднял голову.

— Всё, что ему задолжали, теперь должны моей матери, — сказал он.

Управляющий нашёл соответствующую строку. Сумму назвали вслух. Мать мальчика поправила его: было ещё шесть дней.

Они спорили о шести днях перед только что погребённым владыкой.

Тамар осталась, чтобы услышать, как разрешится спор.

Потом вызвали следующую семью, за ней — ещё одну.

К вечеру во дворе стало слишком жарко. Люди сняли траурные куртки. Кто-то принёс воды. Женщина с лотком лепёшек начала подавать еду — сначала тихо, потом всё увереннее. Жуй ела стоя рядом с управляющим, пока он читал последние соглашения.

За стенами мужчины заканчивали трамбовать землю над погребальной камерой её отца. Трамбовки опускались в привычном порядке. Сын Сао занял среди рабочих своё место.

Он запел куплет, которого Тамар никогда прежде не слышала.

В нём рассказывалось о владыке, у которого в доме собралось столько гостей, что он уже не мог вставить ни слова.

Жуй слушала, не поднимая глаз от еды.

Когда куплет закончился, она попросила у женщины ещё одну лепёшку.

12. Беда в том, что тебя помнят #

Поначалу её имя звучало как обвинение.

Если засорялся сток, кто-нибудь говорил, что гора Тамар ссыт не туда. Если повышали рыночный сбор, спрашивали, не понадобилась ли Тамар ещё одна куртка. Северная лестница была слишком крутой для старых колен. Световые колодцы пропускали дождь. Мастерская у центральной стены летом оставалась прохладной, и на неё всё время претендовал кто-нибудь, кому она не досталась.

Ещё никогда столько людей не помнили Тамар.

Барак вернулся второй осенью после похорон — с караваном поменьше и женой, которая не позволяла ему торговаться после выпивки. Он стоял в нижнем дворе и смотрел, как мужчина чинит седло у входа в мир покойного правителя.

— Ты стала домовладелицей.

— Хранительницей.

Его жена посмотрела на счета, которые несла Тамар.

— Домовладелицей, — подтвердила она.

Они пробыли одиннадцать дней. Барак купил изделия из бронзы, тонкую ткань и сундук с маленькими глиняными фигурками, сделанными Мэй и детьми. В каждом наборе были человечки, которых можно было расставить так, чтобы разыграть ссору. Он не сомневался, что сможет их продать. Тамар не сомневалась, что он будет объяснять их неправильно.

— Тогда поезжай с нами и объясняй сама.

На миг ей этого захотелось. Она представила дорогу на запад, первый подъём за рекой, смену языков. Можно было навестить виноградник, где лежала её мать. Можно было приехать с чем-то, что стоило везти так далеко.

Фен сидела у лестницы, присматривая за починкой плохо подогнанной двери. Теперь она ходила с палкой. В холодную погоду ей требовалась помощь на ступенях. Услышав предложение, она подняла глаза.

— Можешь ехать, — сказала она.

— Крыша…

— И после твоего возвращения будет такой же бестолковой.

Тамар дошла до лагеря, где они должны были провести первую ночь.

Бронзового змея она положила в сундук Барака вместе с фигурками. Потом достала. Завернула отдельно и отдала его жене.

— Мамина вещь.

— Ты уверена?

— Нет. Забери, пока я не решила наверняка, что отдавать его нельзя.

Женщина развернула свёрток. Повернула потёртую голову к огню, а потом положила змея к своим вещам.

Тамар плохо спала. Утром она смотрела, как караван уходит, и на неё попеременно накатывали горечь утраты и облегчение. Внутри не было голоса, который мог бы решить, какое из этих чувств правильное.

Она пошла обратно вдоль реки.

У нижних полей земледелец окликнул её. Он хотел узнать её мнение о зернохранилище, которое собирался строить. Пшеница дала хороший урожай. Другие земледельцы тоже начали её сеять. Его жена собиралась в следующем году продавать лепёшки на двух рынках, а значит, как он объяснил, ему предстояло разбогатеть и обзавестись местом для хранения доказательств.

Тамар посмотрела на выбранное им место.

— Слишком близко к берегу.

— В этом году было сухо.

Она промолчала. Он проследил за её взглядом и увидел на деревьях след, оставленный разливом.

Они перенесли колышки выше по склону.

Когда Тамар добралась до горы, её уже ждала Мэй с чертежом. Ей было шестнадцать, и маленькие фигурки ей наскучили. Чертёж изображал зал такой ширины, что Тамар сперва ошиблась в масштабе.

— Это люди?

— Да.

— Что будет держать крышу?

Мэй показала.

— Это её не удержит.

— Может, удержит, если перенести нагрузку сюда.

— Так мы перенесём проблему.

— Я знаю. Я хочу, чтобы она оказалась там, где я смогу с ней справиться.

Тамар посмотрела ещё раз.

За чертежом виднелся нижний двор, полный народа. Мальчик вёл вверх по лестнице упрямую свинью. Два торговца разложили ткань на стене и наперебой выкрикивали каждый своё о её качестве. Из комнаты, где играли дети, доносился хор возражений против чьего-то воображаемого царя. Лу сидел перед мастерской с миской между коленями. Он оставил для неё место рядом.

— Для чего зал? — спросила Тамар.

— Я ещё не решила.

— Обычно за такой ответ приходится дорого платить.

Мэй ждала, прижимая чертёж, чтобы его не трепал ветер.

Тамар подумала о крыше, о брёвнах, о деревнях, которым придётся их поставлять. Подумала о чудесном пролёте. Она уже видела, как под ним ходят люди и делают то, чего пока не вообразила ни она сама, ни Мэй.

— Позови Фен, — сказала она. — Ей захочется сказать нам, что мы дуры.