I #

В первый раз, когда Меланто увидела, как умирает её сын, он потребовал с неё две фиги.

Он соорудил маленькую сцену между корзинами с углём и умирал на ней, откидываясь назад и прижимая одну руку к животу. Казалось, рана перемещалась. Когда он падал на локоть, она перебиралась к груди; когда начинал болеть локоть, возвращалась к животу. Для крови он позаимствовал её лучшую красную шерстяную ткань.

— Вычту из твоего жалованья, — сказала она.

— Мама. Я умираю.

— Ты умираешь, выполняя заказ на свадебное зеркало.

Он приподнял голову, вытащил из-под себя обёрнутый диск и продолжил. Пятки ударили по корзинам. Вокруг его прекрасного лица взметнулся чёрный дождь.

Из дверей кто-то захлопал.

Женщина была в дорожном плаще с заплатаной пурпурной каймой. Широкоплечая, со шрамом через одну бровь, она казалась вечно застывшей посреди трудного вопроса. За её спиной полуденная улица Айгале белела и пустовала. Все благоразумные люди разошлись по домам.

— Первая смерть была лучше, — сказала она. — До того, как ты обнаружил зрителей.

Иас так резко сел, что Меланто поняла: это и есть гостья, которую он ждал.

— Доро, это моя мать.

— Я вижу.

Они совсем не походили друг на друга. Меланто была низенькой, с широкими бёдрами, и виски у неё уже поседели. У сына были длинные ноги человека, который всегда стоит на месте, откуда можно уйти. И всё же ответ женщины ей понравился, а потому Меланто тут же отнеслась к ней с недоверием.

Доро возглавляла труппу из шести артистов, прибывших морем на праздник. Для жилья им отвели заброшенную маслобойню, а сценой служили ступени над гаванью. Иас последние восемь вечеров помогал им носить скамьи. Во всяком случае, так он говорил. Мать представляла себе, как они носят скамьи в темноте: бесконечные скамьи, невероятное количество сидячих мест для города, где большинство предпочитало стоять.

— Я предложила ему место в труппе, — сказала Доро.

Меланто сняла с колен полировальную кожу. В свадебном зеркале отражался кусок потолка, перевёрнутый молоток — никаких лиц.

— У него есть место.

— Он говорит, что у него здесь работа. Это другое.

— Неужели.

Иас вытер уголь с щеки, только размазав его. В восемнадцать лет он умел воспроизводить малейшие материнские звуки: вдох, который она делала, прежде чем поднять горячую посуду, лёгкое цоканье языком, которым она выносила приговор вкусу покупателя. Он мог так точно её изображать, что соседи начинали смеяться ещё до того, как он заговаривал. А теперь, казалось, не знал, какое выражение придать собственному лицу.

— Мы уезжаем после третьего представления, — сказала Доро. — Он будет чинить нашу оснастку, учить хоровые партии, таскать немало вещей и плохо питаться. Последнее я повторила ему дважды.

— А про плату вы ему сказали?

— Доля после вычета расходов.

— Значит, питаться он будет очень плохо.

Доро улыбнулась. Меланто не хотелось, чтобы эта женщина ей нравилась.

В другом конце комнаты, под лестницей, стоял высокий деревянный сундук. В нём она хранила лом, который было слишком хлопотно переплавлять, и инструменты, оставшиеся от матери. Иас взглянул на сундук. Он думал о деньгах, которые спрятал под неплотно прилегающей крышкой. Меланто думала о том, что лежало внутри.

— Я закончу свадебный заказ, — сказал он. — И ручки для Симо. Я не забыл.

— Ты забыл о зиме.

— Перезимуем в городе покрупнее.

— Ты забыл, что и в городах покрупнее бывает зима.

Доро прислонилась к дверному косяку. Видимо, ей уже доводилось наблюдать отъезды, и она знала, как важно дать каждому немного времени, чтобы начать говорить неразумные вещи.

Меланто поднялась. Колено привычно негромко хрустнуло, и все трое это услышали.

— Вот видишь? — сказала она, уже жалея о своих словах.

Иас опустил глаза.

На улице кто-то провёл мимо мастерской мула. На его вьюках сидели живые куры, и одна возмущённая голова плыла задом наперёд сквозь солнечный свет. Позже Меланто запомнит эту нелепость: утром, когда её нашли боги, она верила, что хрустнувшего колена может хватить, чтобы удержать сына.

— Я ещё не согласился, — сказал он.

— Но хочешь.

— Да.

Вот и всё. Ни болезни, ни жестокости — ничего такого, от чего она могла бы как следует защищаться. Он хотел уехать.

Она вернулась к зеркалу.

— Сначала закончи ручки для Симо.

Доро на прощание коснулась двумя пальцами дверного косяка. Иас вышел за ней, и их голоса, тихие и возбуждённые, поплыли вниз по улице. Меланто тёрла бронзу сильнее, чем требовалось. Под её рукой светлел потолок.

Это было обычное зеркало. Она сделала сотни таких. Хорошая поверхность возвращала то, что стояло перед ней; лишь самая дешёвая работа превращала искажение в достоинство. Женщины жаловались, что она не делает их моложе. Мужчины — что она делает их похожими на отцов. Она предлагала им вместо этого купить миски.

Она никогда не позволяла сыну полировать зеркала после заката.

До того утра он принимал это правило как одну из её странных бережливых привычек — вроде отказа чинить крышу, хотя на лучший уголь она не скупилась. Она говорила, что это вредно для глаз. Он не унаследовал её лица, но за восемнадцать лет её объяснений у него появилась узнаваемая гримаса недоверия.

На улице стало тихо. Муха возилась у края масляного кувшина. Меланто прислушивалась, не вернётся ли сын, но вместо его шагов услышала волчок.

Звук шёл из сундука.

Некоторое время она ничего не делала. Потом положила свадебное зеркало лицом вниз на верстак.

Волчок продолжал вращаться, издавая тихое сухое жужжание, хотя игрушка неподвижно пролежала под тремя слоями ткани с тех пор, как Иасу дали имя.

II #

Её сестра пришла с мужчиной, который нёс закрытую корзину.

Миррина оделась для торжественного случая, то есть нашла чистый вариант того же тёмного платья, в котором ходила в баню, на похороны и занимать деньги. Она была младше на четыре года и выработала в себе вид глубокой, давней разочарованности. Мужчина за ней был худощавый, обгоревший на солнце и босой. На его коротко остриженной голове криво сидел плющевый венок. Одна ступня кровоточила.

Меланто встала между ними и сундуком.

— Где мальчик? — спросила Миррина.

— Работает.

— Где?

— На работе.

Мужчина опустил корзину.

— Меня зовут Оион.

Никто не предложил ему сесть. Немного погодя он всё-таки сел, осторожно убрав больную ногу с пола.

— Ты проделал долгий путь, — сказала Меланто.

— Большую его часть — зря. Мне сказали, что зеркало в гробнице.

— Тогда поищи в гробницах.

Миррина закрыла уличную дверь.

Мастерская переменилась. С исчезновением квадрата солнечного света инструменты стали тёмными подобиями самих себя. Из сундука доносилось жужжание волчка. Оион повернул голову в его сторону, и его лицо озарилось таким неприкрытым облегчением, что Меланто вдруг почувствовала себя жестокой.

— Сколько моя сестра тебе обещала? — спросила она.

— Ничего, — сказал он. — С самого рассвета она пытается меня прогнать.

Миррина сняла с корзины крышку.

Внутри, на неотбелённом льне, лежали шесть кусочков бронзы. Края у них были чёрные, зато поверхности сияли чистым блеском воды под скалой. На одном кусочке отражалась ветка, отяжелевшая от бледного винограда. На другом — ножка маленького стула. На третьем лежала белая рука ладонью вверх, со слегка согнутыми пальцами. Ничто в мастерской не могло объяснить, откуда взялись эти изображения.

Меланто отвела взгляд от руки.

— Мы нашли всё, кроме середины, — сказал Оион.

— Здесь никакой середины нет.

— Меланто, — сказала сестра.

Восемнадцать лет Миррина хранила её тайну. Она купала ребёнка, приносила молоко, научила его нелепой песенке про краба, который одолжил себе башмаки. Она сидела с ним во время лихорадки, пока Меланто металась между святилищем и врачом, тратя деньги, которых не могла себе позволить. Какое бы дело ни привело её теперь сюда, это было не простое предательство. Меланто это знала и всё равно не могла простить сестре её печального взгляда.

— Ему снятся сны, — сказала Миррина. — Он приходил ко мне.

— Какие сны?

— Белое лицо. Мужчины, которые предлагают ему разные вещи. Он решил, что это знак: прежде чем отправиться в путь, ему нужно пройти посвящение.

— Он должен был сказать мне.

— Он думал, ты не позволишь ему уехать.

Оион осматривал подошву своей ноги. Его молчание было тактичнее любого ответа.

Меланто подняла крышку сундука. Жужжание усилилось. Она достала моток проволоки, пробойники матери, треснувшую форму для ручки в виде птицы. На дне лежал свёрток, обёрнутый парусиной. Она принесла его к верстаку и развернула.

Диск был размером примерно с раскрытую мужскую ладонь, края его были обломаны со всех сторон. Рядом на ткани вращался деревянный волчок. Его острие протёрло в переплетении крошечный кружок.

Бронза была пуста.

Она не отражала ни стропил, ни лиц, склонившихся над ней. В ней был цвет комнаты после того, как погасили лампу, когда глаз всё ещё ждёт, что в ней появится мебель.

Оион заплакал.

— Не надо, — сказала Меланто.

Он прикрыл рот тыльной стороной ладони. Она была готова к угрозам, требованиям от имени богов — и это оказалось гораздо хуже.

Миррина тихо спросила:

— Ты знала, кому он принадлежал?

— Не сразу.

— А потом?

Меланто накрыла волчок парусиной. Под складками он продолжал вращаться.

Море вынесло свёрток на берег во время зимнего шторма. Её муж умер за два года до того. Детей у них не было. Она вместе с остальными спустилась к обломкам кораблекрушения искать древесину и нашла кедровый ящик, зажатый под сломанным рулевым веслом. Она помнила, как разозлилась на его тяжесть. Это было последнее обыкновенное воспоминание о нём.

Внутри лежали игрушки и обломки диска. В зеркале был ребёнок, который смотрел на кого-то за её спиной.

Она обернулась. Там никого не было.

Когда она снова взглянула в зеркало, он поднял руки.

Она рассказала им всё это. Но не рассказала о последующих ночах: как согревала диск своим телом, потому что ребёнок внутри него дрожал; как начала обращаться к образу глупым, нежным голосом, который, как ей казалось, ей никогда не придётся использовать. И не рассказала о том утре, когда проснулась, ощутив на горле тяжесть, и обнаружила там спящего живого ребёнка, сжимающего кулаком её волосы.

— Море уносит вещи из их времени, — сказала Миррина Оиону. — Ты же знаешь.

— Знаю.

Какой бы срок ни прошёл за пределами ящика, испуганный ребёнок оставался внутри своего единственного мгновения, пока его не нашла Меланто.

— Он рос, — сказала она. — Он ел. Он болел. В нём не было ничего бронзового.

Оион кивнул, вытирая лицо. — Бог тоже вырос.

Наконец-то кто-то это сказал.

За закрытой дверью Иас рассмеялся чему-то на улице. Звук приближался. Меланто потянулась за тканью, но сестра схватила её за запястье.

— Теперь ты уже не заставишь его этого не знать.

— Я могу подарить ему ещё одно утро.

Прежде чем одна из женщин успела пошевелиться, поднялась щеколда.

Иас стоял в дверях, держа в руках свёрток со сладкими лепёшками. Он купил их, чтобы смягчить её. Он перевёл взгляд с её лица на корзину, а потом — на белую руку, покоившуюся в бронзе.

Свёрток выскользнул из рук. Мёд и кунжут рассыпались по порогу.

— Эти люди, — сказал он.

III #

Мальчик не хотел подниматься наверх. Не хотел садиться рядом с матерью. Он взял низкий табурет напротив Оиона, поставил обе ступни на пол и сложил руки. Меланто узнала эту позу. Так он играл царя, готовящегося выслушать дурные вести.

Оион рассказал ему о сыне Персефоны, о троне, на который его посадил Зевс, и о белолицых титанах, пришедших с игрушками. Он говорил прямо. Бога растерзали. Афина спасла его сердце. Другие руки собрали всё, что можно было собрать. Дионис жил и будет жить, когда их город станет рифом под морем.

— Но лицо, которое он увидел до того, как те люди схватили его, — сказал Оион, — исчезло.

Иас посмотрел на пустой осколок.

— В зеркале много лиц.

— Не это.

— Значит, я и есть он.

Меланто сказала:

— Ты — Иас.

Сын не посмотрел на неё. — Я спрашиваю его.

Оион замялся. Плющ у него на голове начал подсыхать по краям.

— Ты — тот, кого он увидел. До того, как понял, что они собираются с ним сделать.

— Образ.

— Да.

— Это что-то меняет?

— Не знаю.

Этот ответ, похоже, придал Иасу уверенности. Он всегда предпочитал честное незнание сложным уловкам, которыми взрослые маскировали свою неосведомлённость.

Оион объяснил, что бог отправил его на поиски осколков зеркала. Восстановленный Дионис мог менять облик, входить в танцы, ослаблять скорбь, заставлять трезвых забыть тесные комнаты своей жизни. Но стоило ему призвать свой первый лик, как вместо него являлись руки, схватившие его. Он хотел ещё раз взглянуть на ребёнка, которому ещё не причинили боли.

— Он хочет, чтобы я умер? — спросил Иас.

— Нет.

— Он хочет, чтобы я жил?

Оион опустил глаза.

Меланто встала. — Забирай свой металл.

— Металл пуст.

— Тогда скажи ему, что он был пуст, когда ты его нашёл.

Иас коротко, без веселья рассмеялся. — Вот твой ответ?

— Хороший ответ.

— Ещё одна вещь, о которой нельзя говорить.

Годами она знала, что где-то в их жизни накапливается ссора. Она представляла, что дело будет в имени его отца. Она придумала погибшего моряка, а потом отказывалась о нём говорить — удобное сочетание, пока Иас не подрос настолько, чтобы распознавать удобство.

— Хоть что-нибудь из этого было правдой? — спросил он.

— Шторм.

— Моряк?

— Нет.

Он кивнул. Никакой гнев не ранил бы её так сильно, как та осторожность, с которой он принял эту весть, отложив её где-то в укромное место, чтобы воспользоваться ею позже.

Миррина начала собирать лепёшки. Она стряхнула крошки с одной и положила её на скамью. Её руки слегка дрожали.

— Твоя мать верила, что защищает тебя.

— Я спрашивал мать.

Миррина положила лепёшку.

Через некоторое время Иас спросил Оиона:

— Если я пойду к нему, что случится?

— Он просил принести целое зеркало туда, где Ночь принимает его. В следующее безлунное новолуние. То есть завтра ночью.

— Завтра? — сказала Меланто.

— Я искал три года.

— Значит, у нас остался день.

— У всех остался день.

Иас провёл пальцем по краю табурета. В восемь лет он вырезал там маленькую рыбку. Меланто притворилась, будто не заметила, хотя замечала каждую новую отметину, которую он оставлял. Рыбка стала гладкой от одиннадцати тысяч рассеянных прикосновений.

— Он может сделать меня целым? — спросил он.

Слова прозвучали так чисто, что на миг она ничего не почувствовала.

— Ты цел.

— Тогда почему ты скрывала, кто я?

Оион не вмешивался. Миррина стояла рядом с испорченными лепёшками. За окном город готовился к вечернему представлению. Из гавани доносились удары молотков, за которыми следовала жалоба кого-то, кому попали по большому пальцу. Иас обещал быть там. Ещё час назад Меланто считала это опасностью, которой стоило противостоять.

Она услышала, как спрашивает, хочет ли он бросить восемнадцать лет ради незнакомца.

Он так резко вскочил, что табурет упал.

— Вот чем, по-твоему, они были? Годами, которые я тебе задолжал?

— Нет.

— Ты всё время их считаешь.

— Мне страшно.

Он остановился.

На миг они смотрели друг на друга без защиты привычной ссоры. Его глаза блестели. Ей хотелось коснуться угольной пыли, всё ещё прилипшей к коже у его уха. Хотелось, чтобы ему снова было пять лет, или тридцать, или чтобы он был где-то ещё, где угодно, только не в этом страшном возрасте, когда у него уже было тело, чтобы уйти, а она всё ещё помнила, как поднимала его на руки.

— Я хочу знать, — сказал он.

Она кивнула. Это не было согласием. Просто её голова двигалась так, когда она не могла вынести полной неподвижности.

Миррина сказала, что знает дорогу к Ночи. При её святилище хранилась старая тропа через известняковые холмы, которой пользовались просители, не получавшие ответа от ближних богов. Они выйдут до рассвета и понесут осколки вместе. Возможно, Ночь сумеет отличить то, что принадлежало богу, от того, чем стал мальчик.

— А возможно, нет, — сказала Меланто.

— Нет, — ответила сестра. — Возможно, и не сумеет.

Иас наклонился, поднял табурет и поставил его ровно на прежнее место. Такую доброту он ещё мог себе позволить.

Потом он пошёл сказать Доро, что пропустит представление.

Меланто смотрела, как он пересекает улицу. У фонтана он остановился, чтобы умыться. Из мастерской воды ей было не видно, но она заметила, как напряглись его плечи, когда он взглянул в неё.

Он отвернулся от чаши и тёр лицо с закрытыми глазами.

IV #

Они собирались так, словно отправлялись в обычное путешествие. Миррина взяла хлеб, сушёные груши, немного соли и одеяло, пахнувшее сырой стеной святилища. Оион сменил повязку на ноге. Иас скатал одежду в запасной плащ и так плохо завязал его, что Меланто потянулась поправить узел, но остановилась.

Она упаковала самый маленький молоток, полировальный камень, кожу, сверло и две полоски мягкого металла. Семь осколков зеркала везли по отдельности. Пока она не могла как следует осмотреть разломы, она не хотела рисковать, складывая их вместе.

Ей нужно было ещё кое-что.

Когда остальные устроились, она спустилась к гавани. Вдоль импровизированной сцены игроков стояли факелы. Женщина в деревянной маске бранила расписную дверь. Публика визжала каждый раз, когда дверь отвечала. Меланто ждала за маслобойней, пока Доро не вышла, неся дверь под мышкой.

— Он тебе рассказал? — спросила Меланто.

— Немного.

— Ты ему поверила?

Доро прислонила бутафорскую дверь к стене. — Однажды я плыла в одной лодке с человеком, который превращался в тюленя каждый раз, когда жена заговаривала о деньгах. Поверить — не самое трудное.

— А что труднее?

— Понять, что делать потом.

Меланто посмотрела на маски, висевшие на верёвке. Цари, старухи, прекрасная девушка с очень большим ртом. На самом конце висело незавершённое лицо — бледный лён, застывший в нужной форме.

— Ты могла бы сделать такую с его лицом?

Доро проследила за её взглядом.

— Могла бы. Зачем?

— Для путешествия. На случай, если нам понадобится дать богу что-то, на что он сможет смотреть.

Это была не совсем ложь. Меланто начала различать очертания замысла. Лицо, отлитое по чертам сына, полированный металл за глазами, пустой диск, помещённый внутрь. Если зеркало однажды удержало ребёнка, возможно, его можно было бы уговорить сделать это снова. Она знала о поверхностях то, чего не знали жрецы. При достаточном времени искусный мастер мог заставить расстояние возникнуть там, где была лишь глубина, движение — там, где менялся только угол зрения.

Доро внимательно посмотрела на неё.

— Он знает?

— Он спит.

— Я не об этом спросила.

Меланто положила кошель на перевёрнутый кувшин. Доро не притронулась к нему.

— Он уже позировал для одной маски, — наконец сказала она. — Нам нужен был юный царевич. Он гордился тем, как долго мог сидеть неподвижно.

Она сняла с полки свёрнутый предмет и развернула его. Внутри было несомненно лицо Иаса, но спокойное, лишённое тех быстрых перемен, из-за которых Меланто всё время казалось, будто она что-то упускает. Доро прекрасно передала изгиб рта. Меланто снова прониклась к ней неприязнью.

— Возьми, — сказала Доро. — Она принадлежит труппе.

Меланто потянулась за ней.

Доро не отпускала маску. — Не заставляй его стыдиться того, что он хочет к нам.

— У тебя будут другие мальчики.

— Да. — Женщина отпустила маску. — А у тебя будет этот, если ты ему позволишь.

По дороге домой Меланто прошла мимо святилища Миррины. Это было низкое здание между булочной и мастерской сапожника. Его не украшали колонны. Над дверью в камне был вырезан змей, повернувший голову к собственному хвосту, но так и не дотянувшийся до него.

До Миррины там учила их мать. Меланто и сейчас слышала, как та усаживает женщин с раскрытыми ладонями, просит каждую вспомнить о гневе, а потом обратить внимание на того, кто этот гнев вспоминает. Учение передавали из уст в уста во тьме. Девушка уносила его в брак за море, прачка повторяла его женщине, работавшей рядом, — слова менялись, но небольшой внутренний поворот сохранялся.

Меланто прибегала к этому с Иасом задолго до того, как он мог понять гимн. Сначала он подражал тому, кто оказывался ближе. Если она смеялась, он смеялся; если ударялась о голень и ругалась, он плакал, будто ушибся сам. Проснувшись после сна, он не мог понять, был ли ребёнком в этом сне или женщиной, которая держала его на руках.

Она превратила разговоры о завтрашнем дне в игру.

— Когда ты проснёшься, куда Иас поставит ноги?

— На пол.

— А кто знает это сейчас?

— Иас.

В конце концов он рассмеялся над ней и сказал:

— Я знаю, глупая мама.

Она была так счастлива, что позволила оскорблению стать семейной привилегией.

В первый раз, когда он намеренно солгал ей — о разбитом кувшине для масла, — она заперлась наверху и плакала от облегчения. Он создал внутри себя маленькое местечко, откуда мог наблюдать, как она верит в то, что он знал неправдой. Позже, когда за масло пришлось заплатить, она уже не была столь философски настроена.

Она прошла под змеёй и продолжила путь домой.

Иас не спал. Он сидел на лестнице, зажав между ног дорожный узел.

— Что это?

— Маска.

— Моя?

— Для бога.

Он протянул руку. Она медленно подала ему маску.

Он осмотрел пустые глазницы, затем надел её на лицо. На миг её сын исчез, превратившись в прекрасного незнакомца, созданного Доро. Он наклонил голову. Улыбка осталась прежней.

— Лучше? — спросил он сквозь отверстие для рта.

— Сними.

Он снял маску.

— Что ты собирался сделать?

— Пока не знаю.

Он посмотрел на её инструменты, уже собранные на утро, потом на маску. Он не был глупым мальчиком. Она восемнадцать лет старалась, чтобы это было так.

— Ты собирался обмануть его.

— Если бы смогла.

— Красивой вещью, на которую можно смотреть.

Меланто не нашлась что ответить.

— Так его и поймали, — сказал Иас.

Она села на ступеньку ниже него. В доме пахло погасшим металлом и ужином, который никто из них не доел. Она думала, что способна на всё, лишь бы удержать его. Она не понимала, насколько мелким и отвратительным может оказаться это «всё».

— Я не хочу возвращаться внутрь, — сказал он.

Он впервые признался, что боится.

Она медленно, давая ему возможность отстраниться, протянула руку и положила ладонь ему на голень.

— Тогда мы найдём другой путь.

Он положил маску на колени. Немного погодя накрыл её руку своей.

V #

На рассвете Айгале принадлежала пекарям, собакам и тем, кто покидал её.

Доро ждала у фонтана с бурдюком воды. Теперь на ней не было пурпура — только туника без рукавов, а глаза у неё были усталые, как у человека, который после полуночи собрал целый театр. Она передала бурдюк Иасу.

— Завтра отплываем, после последнего представления.

— Я знаю.

— Если соскучишься, спроси в гавани в Нисе. Мы должны тамошнему канатчику. Он знает, куда мы направимся.

Меланто ожидала объятий и заранее приготовилась возмутиться ими. Но Доро вместо этого осмотрела узел на дорожном вьюке мальчика.

— Безнадёжно, — сказала она и завязала его заново.

Они пошли на восток, пока город ещё лежал в тени холма. Ойон хромал, но отказывался от палки, которую предлагала Миррина. У первого же хребта он молча её принял. Внизу гавань сжалась до дуги бледной воды, нескольких корпусов кораблей и далёкого, муравьиного движения людей, расставлявших скамьи для представления, которого они не увидят.

Иас шёл впереди с тёткой. Меланто шла следом с Ойоном. Корзина с обломками висела у него на плече, и время от времени что-то внутри издавало тихую музыкальную ноту.

— Он говорит с тобой? — спросила она.

— Иногда.

— Как он звучит?

Ойон задумался.

— Как тот, чей голос ты давно ждёшь.

— Удобный ответ.

— Не всегда.

У ручья они остановились. Миррина промыла Ойону ногу, а он терпел боль с такой учтивостью, что на это было неприятно смотреть. Иас принёс воды от места, где течение разбивалось о камни. От стоячей заводи он держался подальше.

— Чем ты занимался до этого? — спросила Меланто мужчину.

— Вёл счета брата.

— До служения богу.

— Я тоже.

Она посмотрела на него.

— Брат был добр ко мне. От этого становилось только хуже. Я не мог выносить скрежета стилоса по табличке. Каждый день — меры ячменя, меры масла, события, записанные так, словно на этом всё заканчивалось.

Он смотрел, как Миррина обматывает чистую ткань вокруг ноги.

— Я отправился на танцы. Танцевать я не собирался. Там была женщина, бившая в барабан, и в какой-то момент я понял, что уже очень давно не думал о себе.

— Как долго?

— Возможно, длину одной песни.

Меланто чуть было не улыбнулась.

— Этого хватило, — сказал он. — Я очень устал от человека, который ходил за мной у меня в голове и твердил, как плохо у меня всё получается. Я не знал, что он умеет молчать.

Она взглянула на сына. Она трудилась, чтобы дать ему такого спутника. А вот человек, который пересёк полмира из благодарности за то, что лишился своего.

— И теперь ты делаешь то, чего требует бог.

— Обычно.

— Даже это.

Ойон посмотрел на корзину.

— Я думал, что ищу кусок металла.

Миррина завязала повязку.

— Вот.

Они ели хлеб, вытянув ноги на солнце. Иас достал из вьюка наименее повреждённую из сладких лепёшек. Он разделил её на четыре части, распределив крошки без пристрастия. Когда зуб Ойона наткнулся на камешек, тот рассмеялся, и ненадолго путешествие стало сносным.

За ручьём дорога уходила в бледные холмы. Оливковые деревья уступали место низкому колючему кустарнику. Цикады продолжали стрекотать, хотя жара спадала. Ближе к вечеру их стрёкот стал доноситься раньше, чем они сами: сначала пронзительный звук над голым камнем, а мгновение спустя — насекомое, садившееся на него.

Миррина велела им держаться тропы.

— Почему? — спросил Иас.

— Потому что тропа знает, в каком порядке всё происходит.

Над расщелиной в холме неподвижно висел орёл. Он не парил на воздушном потоке. Даже самые крошечные перья не шевелились. Они прошли под ним, и когда Меланто обернулась, чтобы посмотреть назад, орёл один раз взмахнул крыльями — невероятно медленно — и исчез.

Страна Ночи начиналась без пограничного камня.

Позади небо оставалось светлым, но впереди дорога уходила во тьму, которая её не скрывала. Был виден каждый камешек. Тени путников вытягивались навстречу их телам, а не прочь от них, словно где-то впереди было место, откуда они позаимствовали свою тьму.

Ойон остановился.

Плющ на его голове снова стал свежим.

Он снял корзину и откинул полотно. На одном обломке сомкнулась белая рука. На другом набухали и лопались виноградные ягоды, не падая вниз. Тонкая красная линия пересекла полированную поверхность, дошла до обломанного края и остановилась.

— Он знает, — сказал Ойон.

Иас встал рядом с ним. Меланто потянулась было взять сына за руку, но сестра поймала её за рукав.

— Пусть смотрит.

На самом маленьком обломке, там, где раньше была ножка стула, теперь был глаз.

Он смотрел не на Иаса. Он смотрел на Меланто.

Она видела гнев в мужчинах, способных ударить её, и страх в людях, которых она не могла спасти. В этом глазу были и гнев, и страх, огромные и неразрывно соединённые. Она поняла, что бог не провёл последние восемнадцать лет вежливо ожидая уплаты долга. Где-то за удобными пределами её дома ребёнок искал то последнее, что помнил до ножей.

Она возненавидела его за то, что он заставил её понять это.

Затем видение исчезло. Ойон накрыл корзину.

Далеко впереди, откуда-то изнутри холма, донёсся звук, похожий на то, как огромное крыло волочится по земле.

VI #

Дом Ночи был пещерой с порогом.

Именно порог и встревожил Меланто. Пещера могла принадлежать кому угодно. Потёртый камень со сколотым углом наводил на мысль, что сюда приходили люди с кувшинами, ставили ношу, чтобы найти ключ, вытирали пролитое молоко. Она приготовилась к величию, не похожему на её жизнь. Вместо этого ей открылась пугающая возможность: у величия тоже есть хозяйство.

Внутри у чаши сидела старая женщина.

Волосы у неё были тёмные. Лицо — старое. Между этими простыми фактами заключалось противоречие, которое Меланто ощущала, но не могла увидеть. На женщине была одежда без украшений, а на коленях лежал длинный посох. За ней пещера уходила далеко за пределы холма, в котором находилась.

Миррина опустилась на колени. Ойон поставил корзину и простёрся ниц. Иас стоял прямо — не из дерзости, а потому, что забыл, для чего нужны колени.

Меланто положила свои инструменты.

— Госпожа, — сказала она. — Я привела сына.

Ночь посмотрела на Иаса.

— Да.

Это было всего одно слово. Меланто отдала бы всё, что у неё было, лишь бы точно знать, что именно оно подтверждало.

Тонкий ручей вливался в чашу прямо из скалы. Ночь мыла в нём нечто изогнутое и бледное, не больше обломка тарелки. Она подняла его к свету, хотя света, к которому можно было бы его поднять, не было.

Это была скорлупа.

Меланто знала это без объяснений. Каждая разбитая ею яичная скорлупа была подготовкой к этому изгибу. Её внутренняя поверхность отливала цветом, существовавшим до белизны и так до конца белым и не ставшим.

— От первого яйца? — спросил Иас.

— От его края.

— Зачем вы её моете?

— Вещи оседают.

Он обдумал её слова. Меланто любила его за старание понять ответ буквально.

В полости скорлупы она увидела крыло, сложенное у тела, а затем пару глаз, обращённых как будто в обе стороны. Ни мужское, ни женское начало не исчерпывало этого образа. Он был прекрасен той страшной щедростью, какая бывает у того, что ещё не решило, чем ему стать. Она почувствовала желание и стремление что-то создать, голод и первый вздох ребёнка — и всё это тревожило одно маленькое место под рёбрами.

Она отвела взгляд.

— Фанес, — прошептала Миррина.

Ночь положила скорлупу рядом с собой.

— На то, что произошло, отсюда можно посмотреть. Не принимай это за нечто, что можно унести домой.

Они разложили осколки зеркала на плоском камне. Меланто расположила их по форме изломов. Она проделывала такую работу с повреждёнными украшениями, с чашей, разбитой под телегой, однажды — с бронзовой рукой, принесённой из сгоревшего святилища. Семь кусков образовали неправильный круг. Центр оставался тёмным, а внешние осколки отражали одну и ту же комнату под разными углами.

Детская. Стул. Занавешивающая ткань. Белая рука.

— Кто её сделал? — спросила она.

— Гефест, — ответила Ночь.

Меланто убрала руки. Потом, устыдившись этого жеста, вернула их на место.

— На изломах металл не потерял ни капли.

— Нет.

— Значит, его можно соединить.

— Да.

— А мальчик?

Ночь следила за осколками.

— Вот зачем ты пришла.

Миррина поднялась с колен. Она служила Ночи двадцать лет. Это никогда не прибавляло ей терпения к бесполезным ответам.

— Госпожа, с той поверхности вышел ребёнок. Мы кормили его. Он узнал нас, а потом — себя. Здесь это ничего не значит?

— Это значит восемнадцать лет.

Меланто чуть не рассмеялась. Богиня и мастер по бронзе пришли к одному и тому же жалкому арифметическому выводу.

Ночь повернула посох на коленях. На миг он стал скипетром, сиявшим так ярко, что Меланто увидела кости в руках сестры. За ним проступали очертания неба, ещё не отделённого от земли. Где-то в глубине пещеры кольца Времени затягивались вокруг Необходимости.

— Прежде чем цари начали считать своих предков, Перворожденный вложил это мне в руки, — сказала Ночь. — Он вышел из того, что не могло его удержать. После меня власть перешла к Небу. После Неба — к Кроносу. Зевс собрал всё, что было до него, в собственном теле и снова произвёл на свет множество существ.

Сияние угасло. Посох снова стал тёмным деревом.

— Ты спрашиваешь, может ли нечто покинуть своё начало и стать чем-то другим. Ты стоишь внутри ответа.

Иас выдохнул.

— Значит, ему не нужно возвращаться.

— Я не говорила, что тому, кто его потерял, будет легко.

По пещере прошёл холодный сквозняк. Оион повернулся к нему, как собака, услышавшая знакомый шаг.

Богиня перевернула скорлупу.

— Он придёт, когда луна совсем потемнеет. Заставьте зеркало звучать. Здесь можно работать.

— Вы защитите его? — спросила Меланто.

— В моём доме никого не забирают силой.

— А за его пределами?

Ночь посмотрела на вход, где тени четырёх путников стояли так, словно ждали приглашения.

— За его пределами — жизнь, которую вам предстоит прожить.

Им дали воды, немного огня и место на камне для одеял. Ни один слуга этого не принёс. Всё становилось доступным, едва возникала в этом нужда, и Меланто находила это менее успокоительным, чем присутствие слуги.

Она опустилась на колени рядом с осколками. Иас встал перед ней на колени.

— Скажи, что держать, — сказал он.

И впервые с тех пор, как корзина появилась в её мастерской, ей нашлось что ему поручить.

VII #

Создатель зеркала не поскупился на олово.

Меланто обнаружила это, проверив тыльную сторону самого маленького осколка тончайшим остриём. Поверхность сопротивлялась, а потом поддалась, оставив блестящую стружку. Выходило, что божественное мастерство не освобождает вещь от необходимости из чего-то состоять. Это её успокоило.

Лицевая сторона не нуждалась в полировке. Стоило провести по ней кожей — и проступали образы: мячик, катившийся под маленьким стульчиком, подол хитона, детские пальцы, тянущиеся вверх. Ни один образ не задерживался надолго. В зеркале хранилась комната, принадлежавшая мгновению, которое разбилось вместе с ним, и каждый осколок помнил отдельный угол этого мгновения.

Осколки можно было механически скрепить, закрепив на подложке зажимами, загнутыми через край. Нагревать их не требовалось, да и это могло изменить поверхность. Стыки останутся заметными, но диск будет держаться.

Иас нагревал мягкие полоски у небольшого огня, пока она сверлила подложку. Оион спал с открытым ртом. Миррина следила за входом в пещеру. Ночь исчезла, оставив яичную скорлупу у чаши, как оставляют чашку.

— Я всегда был на него похож? — спросил Иас.

— Ты был похож на себя.

— Мама.

Она отложила сверло.

— Я его не видела.

— Ребёнка в бронзе.

— Да. Сначала.

— А потом?

— У тебя выпал зуб. Ты вырос. Сломал нос, упав со стены Симо.

— Он меня столкнул.

— Ты сказал, что упал сам.

— Я был по ту сторону стены.

Она подняла глаза, и он одарил её короткой, нехотя возникшей улыбкой человека, обнаружившего, что признание пережило свою надобность.

— Что ещё? — спросил он.

Она могла рассказать ему всё. В этом и заключался соблазн: погрести странное происхождение под таким множеством бытовых подробностей, чтобы он не смог до него докопаться. Но она выбрала то, что тревожило её больше всего.

— Когда ты только появился, ты меня копировал. Даже во сне, если я двигалась, ты тоже двигался. Я подумала, что, может быть, плохо тебя сделала.

— Сделала?

— Я знаю.

Он держал полоску щипцами. Её конец покраснел.

— Что изменилось?

— Ты начал хотеть того, чего не хотела я.

— Неудобный признак здоровья.

— Да.

Она рассказала ему о сосуде с маслом. Он рассмеялся, а потом замолчал.

— Я просто делал то, чему ты меня научила?

— Иногда. Но не с сосудом.

— Я вообще. Желание уйти. Желание, чтобы ты жалела. Я слышу тебя у себя в голове, даже когда ты молчишь.

— Я тоже слышу свою мать.

— Она когда-нибудь замолкает?

— Она стала меньше помогать мне с ценой на уголь.

Он снова рассмеялся. Она приложила полоску к подложке и отметила места для отверстий.

— Моя мать говорила, что женщины, которые первыми научились говорить про себя, думали, будто кто-то в них вошёл. Может быть, предок. А может, змей, сбрасывающий старую кожу. Они научились отвечать друг другу, не раскрывая рта. Со временем они стали различать, чей голос используют.

— Это правдивая история?

— Это история, которую рассказала мне мать. Наставление действует. Имя первой женщины я не знаю.

Иас наблюдал, как остывает полоска.

— Когда я играю, я слышу следующие слова раньше, чем их слышат зрители. Иногда, произнося их, я думаю о человеке, который их произносит. А потом забываю, и всё идёт хорошо.

Меланто никогда не спрашивала, каково ему. Она спрашивала, платят ли ему, не мёрзнет ли он, не слишком ли много пьют остальные. Теперь она слушала.

— Доро говорит, что я показываю людям, что хочу, чтобы они чувствовали. Мне надо позволить им это почувствовать. Она говорит, что мне не нужно постоянно доказывать, что я существую.

— Доро много говорит.

— Да.

Он положил остывшую полоску рядом с ней и принялся придавать форму следующей.

У входа Миррина испуганно вскрикнула.

Они обернулись. Внутри пещеры стояла женщина со спящим младенцем на руках. Одежда на ней была мокрой. С подола капала вода, но на пол не падала ни одна капля.

— Не говори с ней, — прошептала Миррина.

Женщина пересекла помещение, не взглянув на них, и исчезла в глубине пещеры. Через мгновение появился мужчина, ведущий старую лошадь, а за ним — две девочки, державшиеся за руки. Девочки беззвучно ссорились. Одна обернулась, чтобы показать другой язык, и Меланто увидела у неё в горле тёмную дыру.

Иас схватил мать за запястье.

— Мёртвые?

Миррина кивнула.

— Куда они идут?

— Спросить. Или отдохнуть. Не все знают.

Пещера принимала их с той же непринуждённостью, с какой принимала живых. Никто не считал посетителей. Никто не спрашивал, какие слова вложили им в уста перед погребением. Меланто вспомнила тонкие золотые пластинки, которые Миррина иногда помогала готовить для семей, — подробные указания для пути, который путник не мог пройти заранее. Работа сестры вдруг показалась ей и необходимой, и невыносимо малой.

— А я куда-нибудь попаду? — спросил Иас.

Никто не ответил достаточно быстро.

— Если умру, — добавил он.

Меланто не убрала руку из-под его руки.

— Я хочу, чтобы у тебя было очень много времени, прежде чем ты это узнаешь.

Он смотрел на младенца, удалявшегося на руках у женщины, хотя смотреть было уже не на что.

Зеркало тихо звякнуло. Один из осколков сдвинулся по камню, притягиваясь к соседнему.

Они вернулись к работе. Она сверлила, он держал, и постепенно вокруг пустого центра разбитая комната стала обретать цельную форму. Когда защёлкнулся последний зажим, диск оказался неожиданно тяжёлым.

Иас взял его у неё.

В нём отразилось его лицо.

Не лицо над поверхностью. Лицо ребёнка — круглее, без отметин, с полным доверием ожидавшего, что ему предложат дальше.

Выросший мальчик открыл рот. Ребёнок улыбнулся.

Иас закричал.

VIII #

Он увидел, как повернулась рука.

Позже, когда он снова смог говорить, он рассказал им именно об этом. Ни слова о ножах. Ни слова о крови. Только о белой руке, повернувшейся ладонью вниз, переставшей предлагать и начавшей хватать.

Меланто забрала у него зеркало, но крик не прекращался. В нём не оставалось места для вдоха. Оион проснулся и, пошатываясь, пошёл к ним. Миррина успела подхватить мальчика, когда он упал. В тот страшный миг казалось, будто он распадается, не разламываясь: конечности метались в разные стороны, лицо было повёрнуто к тому, кого там не было, а рука, вцепившаяся в рукав Меланто, принадлежала совсем маленькому ребёнку.

Ей не удавалось заставить его услышать собственное имя.

Оион опустился рядом с ним на колени и начал отбивать тихий ритм каблуком о камень. Миррина подхватила его. Меланто знала этот ритм. Мать отбивала его, чтобы возвращать испуганных женщин из внутреннего мрака, а до неё кто-то пронёс его через море, которое никто в Айгале не мог назвать.

— Дыши, когда моя рука опускается, — сказал Оион.

Иас покачал головой. Или это сделал ребёнок. Казалось, тело между ними уже не было уверено в своём возрасте.

Меланто стала бить по камню вместе с ними. Когда-то ей казалось, что этот ритм слишком прост, чтобы считаться знанием. Мать научила их ему так буднично.

Постепенно между ударами Иасу удалось сделать вдох. Потом ещё один. Его вырвало прямо на пол. Вид обычного хлеба, который он съел, был настолько успокоительным, что Меланто чуть не рассмеялась.

Ночь стояла над ними.

— Зеркало помнит с обеих сторон, — сказала она.

— Могли бы и предупредить, — ответила Меланто.

— Я велела заставить его звучать. Ты поставила его перед ним.

В её голосе не было упрёка, и от этого слова звучали ещё хуже.

Иас лежал, положив голову Миррине на колени. Глаза его были открыты. Волосы потемнели от пота.

— Я ему улыбался, — сказал он.

Меланто опустилась рядом на колени.

— В зеркале. Он принял меня за другого ребёнка. Я улыбнулся, и он подошёл ближе. Я видел их за его спиной.

— Ты не мог знать.

— Я видел их.

— Ты был лишь отражением.

Он посмотрел на неё с такой внезапной, измученной ненавистью, что она отпрянула.

— Когда тебе это удобно.

Она откинулась на пятки.

Иас закрыл глаза.

— Я не мог отвернуться. Он смотрел на меня. Я должен был делать то же, что и он.

Наконец она поняла, что означали поднятые руки ребёнка на спасённой бронзовой пластине. Он не просил поднять его. Он повторял последнее движение того, кто тянется к прекрасному, пока сзади подходят мужчины.

Восемнадцать лет она говорила себе, что откликнулась на просьбу.

Она коснулась подола своего одеяния — шов там распускался. Пальцы казались старыми и неловкими. Она уже не могла отличить в своих воспоминаниях поступки, совершённые из любви, от описаний, придуманных позднее, чтобы с этим жить.

— Почему он вышел? — спросила она Ночь.

Богиня посмотрела на мальчика.

— Спроси его.

— Я не помню, — сказал Иас.

— Тогда пусть это останется тем, чего ты не помнишь.

Миррина вытерла ему лицо. Оион унёс испачканную ткань. Ночь вернулась к чаше и полила водой руки.

Меланто достала маску из узла. Она подержала её рядом с починенным зеркалом. Маска и мальчик были похожи, но сходство мальчика с ребёнком, теперь видимым в бронзе, уже слабело. У ребёнка не было сломанного носа, маленького шрама под челюстью от неосторожного бритья, знаний о маслобойне и товарищах Доро. Сходство обрывалось там, где жизнь начинала оставлять собственные следы.

Она перевернула зеркало лицом вниз.

— Что ты с ним сделаешь? — спросил Иас.

— Ничего.

— С маской.

— Как захочешь.

Он взял её. Теперь руки у него были устойчивее.

— Я хочу увидеть его раньше, чем он увидит меня.

Оион вернулся с чистой водой.

— Он уже идёт.

— Тогда скажи ему подождать.

Посвящённый посмотрел на Ночь. Та не шевельнулась.

Оион встал, с нелепой тщательностью поправил венок на голове — так готовится встретить человека, чьё доброе мнение всё ещё важно, — и вышел.

Иас сел. Миррина позволила ему, хотя держала руку у него за плечом.

— У него моё детство, — сказал он.

Меланто посмотрела на зеркало.

— Нет. Это у меня его, — он потёр глаза. — Не знаю, как это сказать.

— Скажи как получится, — ответила Миррина. — На это у нас время найдётся.

Он попытался. Была комната, стул, белые лица. Был ужасный промежуток внутри разбитого диска. Потом — тепло у металла, женский голос, тьма с пульсом. Он не помнил, как решил уйти. Но помнил волосы женщины в кулаке и желание потянуть за них, потому что она издавала интересный звук.

Меланто рассмеялась. Слёзы попали ей в рот.

— Очень интересный, — сказала она.

— Это не его воспоминания.

— Нет.

Иас надел маску, потом снял. Он повторил это дважды, проверяя, как по-разному воздух касается кожи.

— Думаю, он рассердится.

— Да.

— Возможно, я захочу того, что он предложит.

Меланто посмотрела на сына. Она обещала найти другой путь, но до этой минуты представляла его как способ получить именно то, чего ей хотелось.

— Если так, — сказала она, — ты должен сам мне об этом рассказать. Я не позволю жрецу объяснять мне, что с тобой произошло.

Он кивнул.

За их спинами чаша Ночи переполнилась. Вода потекла по камню, проникла в узкие швы под ногами и исчезла. Из глубины пещеры донёсся напор, как воздух перед бурей. Маленький огонь припал к земле.

Иас встал.

Меланто поднялась вместе с ним, хотя колено запротестовало. Он машинально потянулся помочь ей. На этот раз она приняла помощь, не делая из неё повода.

IX #

Дионис пришёл без свиты.

Сначала вошёл Оион и отступил в сторону. Бог за ним был молод, темноволос и бос. На нём была простая туника с мокрым пятном на плече, словно после дождя он прислонился к дереву. Никто не мог принять его за человека. Дело было не в красоте. Казалось, пещера стала частью его тела, а они стояли внутри выдоха, который он ещё не выпустил.

Он посмотрел на Ночь, и напряжение ослабло.

— Бабушка.

— Входи.

Он послушался. Его взгляд сразу остановился на накрытом зеркале.

Потом — на Иасе.

На миг их лица стали одинаковыми. Меланто увидела, как возникло это сходство, а не просто существовало. Бог что-то искал, и черты её сына потянулись к нему, словно опилки, приведённые в движение невидимой силой.

Иас прижал маску к груди.

Дионис остановился.

— Ты вырос, — сказал он.

— Да.

— Я не знал, что ты можешь.

Меланто хотелось сказать, что она тоже не знала; что были годы, когда каждый новый дюйм казался украденным и чудесным. Она промолчала.

Бог обошёл камень, на котором лежало зеркало. Под одним углом у него под волосами виднелись маленькие рога. Под другим он был девушкой чуть старше Иаса. Потом снова стал юношей — с чем-то печальным и настороженным в уголках рта.

— Покажи мне.

Меланто сняла ткань.

Изображение в бронзе стало ярче. Ребёнок в центре повернул голову к богу, но движение осталось незавершённым. Оно запнулось там, где соединялся один фрагмент с другим. Скрепы держали; изображение — нет.

Дионис потянулся к нему.

— Подожди, — сказал Иас.

Рука бога замерла над диском.

Меланто и не знала, что её может так испугать неподвижная рука.

— Что ты сказал? — спросил Дионис.

— Я хочу рассказать тебе, что было потом.

— Я знаю, что было.

— Со мной.

Молчание затянулось. Оион смотрел в пол. Миррина стояла так близко, что её рукав касался рукава Меланто.

— Говори, — сказала Ночь.

Иас надел маску.

Мать сразу поняла почему. Лицо давало ему место, куда можно поместить свой страх. Он не стал другим человеком. У него появилась поверхность, за которой он мог выбирать, что делать дальше.

Сначала он молчал. Присел на корточки, повернул голову и поднял руку, словно выглядывал в слишком маленькое окно. Движение было простым. Меланто снова увидела кедровую шкатулку, ребёнка на фрагменте. Он прижал ладонь к воздуху.

Дионис подался вперёд.

Иас отпрянул. Он был внутри зеркала и ждал. Из него вырвался звук, почти не речь, — тихое вопросительное дыхание ребёнка, который звал так долго, что уже перестал ждать ответа.

Меланто беззвучно заплакала.

Он изобразил её голос. Не резкий голос, которым развлекал соседей. Другой — смешной голос, которым она пользовалась, когда никто не слышал.

— Ну что же. Что мы поймали?

Она помнила, как сказала это. Она сидела на кровати, держа диск на коленях; от его обёртки всё ещё пахло морем. Ребёнок следил за её ртом.

Иас ответил тихим дыханием. Потом снова стал ею: растирал руки, чтобы согреть их, ворчал из-за цены на молоко, напевал половину песни и забывал остаток. Он не льстил ей. Он передавал усталость, раздражение, то, как она иногда слишком крепко держала его, когда он пытался вырваться.

Она хотела, чтобы он остановился. Хотела, чтобы бог увидел каждое мгновение.

В пещере стало теплее. Где-то за входом начали созревать гроздья винограда; их тяжёлый, почти гнилой запах достиг пещеры.

Иас снял маску.

— Я не помню перехода, — сказал он Дионису. — Помню, что после него меня держали на руках.

— Это был я, — сказал бог.

Меланто напряглась.

Дионис посмотрел на неё. Его глаза были влажными.

— Держали на руках.

Никто не заговорил.

— Это было у меня, — сказал он. — Раньше.

Голос его стал совсем юным. Меланто не увидела в нём тирана, требующего себе чужое. Она увидела мальчика с бронзы: ему пообещали наслаждение, а дали бойню; теперь он встретил незнакомца, который каким-то образом продолжил жить той жизнью, которая должна была достаться ему.

— Я не отнял это у тебя, — сказал Иас.

— Нет.

Ответ прозвучал легко. Возможно, слишком легко. Дионис шагнул ближе.

— Подойди.

Иас не двинулся.

— Я могу дать тебе всё, чего ты не можешь иметь в этом облике. — Бог жестом указал на смертное тело мальчика. — Ты не будешь стареть и увядать. Твоё дыхание не станет слабеть. Тебе не придётся её терять.

Он посмотрел на Меланто, и она почувствовала, как сладость обещания проходит сквозь неё — так полно, что она едва не потянулась к нему. Снова молодые руки. Мастерская, не потускневшая от времени. Мальчик, который возвращается снова и снова. Столько времени, что страх можно оставить позади.

Иас взглянул на неё.

Она не могла говорить. Отказ был бы ложью о том, как сильно ей этого хотелось.

— Я всё ещё буду знать, чего хотел до твоего предложения? — спросил он.

Лицо Диониса изменилось.

— Ты будешь знать гораздо больше.

— Я спросил не об этом.

Огонь погас.

Во тьме глаза бога оставались видны. Камеру наполнило бычье дыхание. Камень под ногами Меланто задрожал, а у входа виноградная лоза пустила корень сквозь скалу — со звуком ломающегося сустава.

Оион рухнул на колени. Миррина схватила Меланто за руку.

Иас стоял на расстоянии вытянутой руки от бога.

Ночь один раз ударила посохом о пол.

Лоза перестала расти. Её самый молодой листок, наполовину раскрывшийся, дрогнул в неподвижном воздухе.

Дионис закрыл глаза.

Когда он открыл их, перед ними снова был юноша. Он посмотрел на свои руки, словно их поместили туда без его согласия.

— Я не один из тех мужчин, — сказал он.

Иас сглотнул.

— Я знаю.

Но ни один из них не шагнул навстречу другому.

X #

Меланто отпустила руку сестры.

Она подошла к зеркалу, подняла его и перевернула. Подложка была её собственной работы: тусклая бронза, шесть просверленных отверстий, полоска, прикреплённая чуть криво, потому что Иас говорил с ней, пока она делала разметку. На ободе одна скрепа была отмечена маленьким полумесяцем — следом от молотка, которым она ударила под неудобным углом.

— Вот что я могу сделать, — сказала она.

Дионис посмотрел на оборотную сторону.

— Я могу скрепить его. Стыки всегда будут видны.

Ей больше нечего было ему предложить. Ни ребёнка, ни объяснения, которое превратило бы преступление в часть благого замысла. Только добротную работу над повреждённой вещью.

Он взял зеркало. Большой палец скользнул по криво прикреплённой полоске.

— Меня уже собирали воедино.

— Да.

— Все были очень довольны.

Горечь в его словах была такой обыденной, что Меланто смогла взглянуть на него.

Он повернул диск лицевой стороной вверх. В центре мелькнул ребёнок, поднявший руки. Дионис наклонял диск, выискивая угол, под которым изображение стало бы непрерывным. Движения становились всё быстрее и беспокойнее. Иас встал рядом с ним.

— Дай я подержу.

Бог крепче сжал диск.

— Я не убегу, — сказал мальчик.

Меланто похолодела, услышав это обещание. Всю жизнь она просила его о похожих, но более скромных обещаниях.

Дионис позволил ему взяться за другой край обода. Они держали зеркало между собой, не стоя прямо перед ним. Лицо ребёнка растворилось. На его месте на мгновение возникла пустая комната; занавес шевельнулся от давно исчезнувшего сквозняка.

Иас резко втянул воздух.

Меланто шагнула к нему.

Он покачал головой. — Я могу здесь стоять.

Изображение изменилось. Вошёл ребёнок с мячом. Теперь Меланто видела его целиком — не как отражение в игрушке, а как мальчика, который подошёл к ней. Он опустился на колени. За ним появились белые лица.

Дионис издал глухой звук.

— Останови их, — сказал он.

Пальцы Иаса побелели на ободе.

— Останови их.

Мальчик не ответил. Его губы шевельнулись. Меланто узнала крошечные промежутки между его вдохами, ритм ладоней, ударяющих по камню. Она тихо застучала ладонью по бедру. К ней присоединилась Миррина. Через мгновение — и Оион.

Белая рука повернулась.

Дионис вздрогнул. Иас чуть не выронил диск, но поймал его. Свободная рука бога сомкнулась на его предплечье — так сильно, что должны были остаться следы.

Меланто перестала дышать.

— Я здесь, — сказал Иас.

Комната в зеркале наполнилась людьми. Меланто опустила глаза, но звуки остались: мяч ударился о пол, опрокинулся стул, крик распался на отдельные крики. Она слышала, как мужчины рассказывали эту историю за вином. Их голоса отдаляли ужас, выстраивали его в нечто, что слушатель мог вынести. Здесь не было никакой дистанции. Убивали ребёнка. Никакой смысл не мог этого искупить.

— Я не мог повернуться, — сказал Иас. — Я видел их, но не мог повернуть тебя.

Дионис держал его за руку.

— Я думал, если смогу повернуть тебя…

Голос мальчика оборвался.

Изображение в зеркале раскололось вместе с бронзой. Тьма проникла в шесть знакомых трещин. Потом комната исчезла.

Долгое время никто не двигался.

Дионис отпустил руку Иаса. Следы его пальцев сначала побелели, потом покраснели.

— Ты видел, — сказал он.

— Да.

— Всё.

— Да.

Бог склонил голову, пока она почти не коснулась головы мальчика. Они уже не были одинаковыми. Один обладал незапятнанной красотой силы, способной отбросить любую форму. Другой был бледен, болен и вспотел; его нос давно был кривым. Он выглядел мучительно юным.

— Я думал, что оставил тебя там, — сказал Дионис.

— Я думал, что оставил тебя.

Меланто опустилась на камень. Ноги перестали её держать. Она представляла себе борьбу за право владеть. Но она не представляла этих двух детей по разные стороны одного и того же ужаса — каждый считал, что спасся именно он.

Зеркало прояснилось.

В нём снова был ребёнок, но теперь он не ждал. Он сидел на корточках над мячом, погружённый в игру, вертел его в руках, разглядывая потёртое пятно. На миг поднял глаза на какой-то звук за краем изображения, а потом вернулся к игре.

Дионис коснулся поверхности.

Ребёнок продолжал играть.

— До того, — прошептал бог.

Иас кивнул.

Изображение стало воспоминанием. Ему больше не требовалось, чтобы взрослый мальчик двигал руками. Меланто не могла бы сказать, изменилось ли зеркало или его владелец наконец научился, куда смотреть. Она знала только, что сын стоит рядом и дышит сам.

Дионис прижал зеркало к себе.

— Останься со мной, — сказал он Иасу.

Теперь в пещере не было давления. Только просьба, страшная именно потому, что это была просьба.

Иас посмотрел на мать. Она поняла: если станет умолять, он может остаться с ней и потом всю жизнь называть это решение своим. Она прижала ладони к холодному камню.

— У меня есть работа, — наконец сказал он.

Губы бога шевельнулись, почти складываясь в улыбку.

— Играть других людей.

— Учиться этому.

— Ты делаешь это дольше, чем думаешь.

— Сначала я хочу делать это плохо.

Дионис рассмеялся. Тихо и неожиданно. Оион снова закрыл лицо руками, но на этот раз Меланто не стала винить его за слёзы.

Бог поднял маску. Поднёс её к лицу, и на мгновение на них взглянул принц Доро — спокойный, с пустыми глазами.

— Можно?

— Она принадлежит труппе, — сказал Иас.

Меланто беспомощно рассмеялась. Казалось, даже тёмное лицо Ночи изменилось.

— Тогда я одолжу её. — Дионис положил маску рядом с зеркалом. — Скажи им, у кого она.

— Они захотят её обратно.

— Разумеется.

Он один раз коснулся лба Иаса. Видимых перемен не произошло. Мальчик не засиял. Синяк на его руке не исчез.

Когда бог ушёл, Оион проводил его до порога и стоял там, пока запах винограда не выветрился. Потом вернулся за корзиной.

Ночь подняла скорлупу яйца, лежавшую у таза. Некоторое время она смотрела в её изгиб, а потом бережно положила её на высокую полку.

— Спите, — велела она.

Меланто легла рядом с сыном на камень. Она не потянулась к нему. Ближе к утру он во сне пошевелился и прижался холодной ступнёй к её лодыжке — точь-в-точь как в детстве.

XI #

Они возвращались той же дорогой; путь занял меньше времени и оказался куда круче.

Оион решил идти с ними до самого побережья. Его бог отправился другой дорогой. Оион сказал об этом без обиды, хотя всё поглядывал на деревья, словно мог услышать, как его зовут.

Миррина спросила, навестит ли он брата.

— Возможно.

— Можешь сперва написать.

— Не знаю, что сказать.

— «Я жив» — обычно вполне подходящее начало.

Иас рассмеялся. Всё утро он молчал, и все старались не показывать, как рады снова услышать его смех. Рука болела. Он проголодался. Обычные неудобства человеческой жизни возвращались одно за другим, и особого изящества он в том не проявлял.

У ручья он опустился на колени у неподвижной заводи.

Меланто осталась на тропе. Она видела его лицо в воде, потемневшей под небом; оно расплывалось всякий раз, когда поверхности касалось насекомое. Иас долго смотрел. Потом зачерпнул воды и выпил, разрушив отражение обеими руками.

Они добрались до Айгале, когда скамьи для праздника уже разбирали.

Труппа Доро грузила лодку. Расписная дверь прислонялась к мотку каната. Кто-то потерял голову старого царя, и владелец маслобойни требовал найти её до того, как ему вернут залог. Доро стояла на пристани с табличкой и одновременно распоряжалась в трёх спорах.

Иас остановился наверху портовой лестницы.

Мать встала рядом.

— Тебе придётся бежать, — сказала она.

Он посмотрел на неё.

— Я ещё не закончил ручки для Симо.

— Я умею делать ручки.

— А свадебное зеркало?

— Она выходит замуж только в следующее полнолуние. Если она увидит своё лицо раньше, от этого брак лучше не станет.

Он рассмеялся, но глаза у него были влажные.

Меланто сняла с пояса маленький кошель. Она пересчитала монеты ещё до того, как они ушли из пещеры Ночи. Хватит на еду, если обещанная доля окажется пустыми словами; недостаточно, чтобы он мог беспечно тратить. Она вложила кошель ему в руку.

— Не одалживай его человеку, который зовёт тебя братом, ещё не зная твоего имени.

— Не буду.

— И не пиши, что у тебя всё хорошо, если тебе что-то нужно.

— Не буду.

— А если начнётся жар…

Она умолкла. Инструкциям не было конца. Ими она могла опутать его крепче, чем любым зеркалом.

Он обнял её.

Она крепко прижала его к себе. На этот раз ей было всё равно, разумно ли это. Его плечо пахло дорогой и дымом маленького костра Ночи. Её ребёнок был образом бога, незнакомцем с моря, мальчиком, который разбивал кувшины, а теперь — юношей, собиравшимся уехать. Сквозь тунику она не могла различить ничего из этого. Только его рёбра и движение дыхания.

Потом он отстранился.

— А вдруг у меня ничего не выйдет?

— Поначалу, скорее всего.

Он изумлённо рассмеялся.

— Потом, может быть, у тебя всё будет отлично, — добавила она. — Я ещё не видела достаточно, чтобы знать.

Этот ответ порадовал его больше, чем похвала. Она смотрела, как он понимает: мать может интересоваться тем, чем не распоряжается.

Он спустился по ступеням.

На полпути он обернулся. — Маска!

— Скажи ей.

— Она мне никогда не поверит.

— Попробуй.

Меланто осталась наверху, пока он не добрался до пристани. Доро подняла голову, резко что-то сказала и сунула ему в руки скрученный парус. Иас начал говорить. Она слушала, продолжая считать тюки. Потом перестала считать и уставилась на него.

Меланто не слышала, что она ответила. Судя по лицу Иаса, стоило пройти весь этот путь.

Миррина подошла и встала рядом. Оион ушёл покупать сандалии.

— Можешь поплакать, — сказала сестра.

— Знаю.

— Но выглядишь так, будто не плачешь.

— Подожду, пока он не сможет меня видеть.

Внизу лодку оттолкнули от пристани. Мужчины упирались в неё шестами. Расписная дверь опасно покачнулась; её поймали, и она исчезла под навесом. Иас стоял среди тюков. Он поднял руку. Меланто подняла свою.

Расстояние увеличивалось самым обычным образом.

Дома в мастерской было жарко и пахло прогорклым маслом. Покупатель оставил у двери треснувшую сковороду, доверившись тому, что она вернётся, больше, чем ей самой. Под лестницей стоял открытый сундук. Меланто вынула парусину, встряхнула её и сложила, чтобы использовать как тряпку для полировки. Из шва высыпалось немного песка.

Она положила деревянный волчок на верстак. Он перестал крутиться ещё в доме Ночи. Когда именно, она не заметила.

В тот вечер она закончила свадебное зеркало.

Невеста пришла забрать его с сестрой и пожаловалась, как иногда жалуются невесты, что поверхность слишком правдива. Меланто поднесла зеркало ближе к свету. Девушка наклонилась, а потом рассмеялась чему-то, что прошептала сестра. Их лица сошлись в бронзе и снова разошлись.

— Вот, — сказала Меланто. — Так лучше.

Когда они ушли, она поела на улице вместе с Мирриной. Сестра говорила о протекающей крыше святилища и о решимости сапожника жениться на ней — о которой он заявил, предложив бесплатно починить лишь одну сандалию. Меланто сказала, что он делец. Миррина сказала, что крыса — тоже делец.

Город погрузился во тьму. За ставнями зажглись лампы. Из гавани доносилась песня моряка, которую прервала перебранка из-за каната. Меланто ловила себя на том, что прислушивается, не раздастся ли голос сына, и ещё долго будет так делать.

Перед сном она попробовала волчок.

Он качнулся, ударился о сучок в дереве и упал. Она попробовала снова. На этот раз он поймал равновесие и зазвучал на скамье тихой сухой музыкой.

Она смотрела, пока он не начал замедляться. Потом оставила его там и поднялась наверх, неся лампу.