Орфическая космогония: Хронос, космическое яйцо и Дионис Загрей

Кратко

• Единого орфического мифа о сотворении мира не существует. Известны по меньшей мере четыре теогонии: поэма, цитируемая в Дервенийском папирусе (ок. 500–400 гг. до н. э.), версия, в которой первой возникает Ночь и о которой сообщает Евдем, иеронимово-гелланикова теогония и поздние Рапсодии, которые неоплатоники считали священным писанием.
• Знаменитое изображение змеи, обвившей яйцо, — эмблема XVIII века, созданная для Джейкоба Брайанта в 1770-х годах. Но оно обобщает реальную древнюю традицию. В более поздних теогониях Время — крылатый змей, который создаёт космическое яйцо и разбивает его.
• Змей вновь появляется всякий раз, когда что-либо порождается. Перворождённый Фанет имеет змеиную голову или тело. Зевс соединяется с Реей, а затем с Персефоной, приняв змеиную форму. От этого второго союза рождается Дионис, которого растерзают титаны.
• «Миф о Загрее» из справочников, согласно которому люди имеют титаническое тело и дионисийскую душу и потому наследуют первородный грех, — современная компиляция. Её составляющие древние. Когда именно их объединили, остаётся предметом спора между Рэдклиффом Эдмондсом и Альберто Бернабе.
• Если читать орфическую космогонию последовательно, она предстаёт как греческое представление о мире в виде единого замкнутого тела. Змеиное Время раскрывает его, Зевс вновь поглощает его, а посвящённые надеются из него вырваться.

Большинство тех, кто ищет «орфическую космогонию», уже видели это изображение: яйцо, обвитое змеёй — иногда спиралью, иногда так, что голова змеи покоится на скорлупе. Оно встречается в энциклопедиях, на картах Таро и на обложках почти всех популярных книг о греческих мистериях. Обычно его подписывают как орфическое мировое яйцо, обвитое Кроносом, то есть Временем.

Древнего изображения такого рода не сохранилось. Эмблема восходит к гравюре под названием «Орфическое яйцо» в книге Джейкоба Брайанта A New System, or, An Analysis of Ancient Mythology (1774–76).¹ Брайант считал, что все языческие мифы — искажённые воспоминания о Библии и Потопе. Ему нужна была единая схема, которая представляла бы «мистерии», и он выбрал змею и яйцо.

Изображение Брайанта и сегодня хорошо обобщает орфические тексты, хотя не передаёт ни одного из них в отдельности. Орфические теогонии записывали и переписывали примерно тысячу лет. Чем позднее они возникали, тем больше в них становилось змеиных черт. Змей, однажды появившись, присутствует везде, где возникает мир: это первая форма Времени, тело Перворождённого и облик, который принимает Зевс, чтобы зачать бога, чья смерть приводит к появлению людей. Так что популярное изображение сводит воедино реальный мотив. В этой статье мы проследим его, по ходу дела выясняя, что говорится в каждой из орфических поэм.

Четыре орфические теогонии, а не одна #

«Орфическими» греки называли поэмы, приписываемые Орфею — фракийскому певцу, спустившемуся в подземный мир. Такие поэмы сочиняли многие авторы. Современные исследователи, следуя за М. Л. Уэстом, автором The Orphic Poems (1983), и Альберто Бернабе, редактором фрагментов в издании Тойбнера (2004–07), выделяют по меньшей мере четыре космогонии.²

Дервенийская теогония. В 1962 году обугленный папирусный свиток обнаружили на погребальном костре в Дервени, неподалёку от Салоник. Свиток сгорел примерно в 340–320 годах до н. э. В нём содержится комментарий, вероятно написанный около 400 года до н. э., к орфической поэме, которая, возможно, восходит к концу VI века до н. э.³ Это древнейшая орфическая теогония, которую мы можем прочесть непосредственно — в цитатах. В ней Ночь выступает пророческой силой, а Уран назван «сыном Ночи, первым ставшим царём». За ним следуют Крон и Зевс. В поворотный момент Зевс что-то проглатывает: aidoion царя-Первенца, «первым возникшего из эфира». В сохранившейся части поэмы нет ни яйца, ни змея.

Евдемова теогония. Евдем Родосский, ученик Аристотеля, сообщал в конце IV века до н. э., что орфическая космогония начиналась с Ночи. Мы знаем об этом лишь из сочинения Дамаския, неоплатоника VI века н. э., который кратко излагает рядом несколько орфических генеалогий.⁴ Уэст считает эту поэму, начинающуюся с Ночи, близкой к той, которую читал автор Дервенийского комментария.

Иеронимова (или гелланикова) теогония. Дамаский также сообщает о теогонии, ходившей под именами Иеронима и Гелланика. Обычно её относят к эллинистическому периоду. Христианский апологет Афинагор пересказал, по всей видимости, ту же поэму около 177 года н. э.⁵ Это теогония змея. Сначала возникают вода и ил. Из них появляется drakōn — змей с головами быка и льва, между которыми находится лицо бога, и с крыльями на плечах. Его называют «Неувядающим Временем» (Chronos agēraos), а также Гераклом. С ним пребывает Ананке, или Необходимость, которую Дамаский описывает как бестелесную и чьи руки простираются через весь космос.

Рапсодии. Священные речи в двадцати четырёх рапсодиях, вероятно, были составлены на рубеже эр из более ранних материалов. Именно эту орфическую поэму пространно цитируют Прокл, Дамаский, Гермиас и Олимпиодор. Отсюда происходит большая часть знакомого нам повествования: Хронос порождает Эфир и Хаос, возникает сияющее яйцо и Фанет, следуют шесть царствований, Зевс проглатывает Фанета, а дитя Дионис погибает.

Различение этих источников помогает избежать самой распространённой ошибки в популярных изложениях. Длинный отрывок, в котором «всё вновь возникло внутри Зевса», а небо, море, земля и все боги собраны в его чреве, взят не из Дервенийского папируса. Это Рапсодии, процитированные Проклом почти тысячу лет спустя. В Дервенийской поэме говорится нечто более краткое и странное; к этому мы вернёмся ниже.

Время — змей #

В греческом языке есть два слова, которые позднейшие читатели постоянно смешивали. Kronos — титан, отец Зевса, который, согласно Гесиоду, проглатывает своих детей. Chronos — время. Орфические поэты превратили игру слов в теологию. Их первоначало — Хронос, фигура, более древняя, чем титан, и отличная от него; в иеронимовой теогонии Хронос — чудовище.

Здесь важны подробности. У Дамаския Хронос — не человек, на которого накинута змея. Он сам змей с дополнительными головами. Афинагор называет его крылатым и описывает у него голову льва и лицо бога «между двумя головами». Он также носит имя Геракл, связывающее первоначало с греческим героем, чья жизнь — череда встреч со змеями (см. Геракл и змеиный культ сознания). Рядом с Хроносом находится Ананке, Необходимость: она соединена с ним и простирается до краёв вселенной. Вместе они образуют первичную рамку мира — одна змеевидная, другая беспредельная, — ещё до возникновения мира, который эта рамка могла бы очертить.

Затем Хронос создаёт яйцо. В версии Афинагора Геракл-Хронос производит яйцо огромных размеров. Когда оно наполняется, то раскалывается надвое «от могучего трения породившего его». Верхняя половина становится Ураном, нижняя — Геей. Именно в этих строках лежит подлинная древняя основа современного изображения змеи, сжимающей яйцо кольцами. Здесь яйцо создаёт змей, и оно раскрывается от трения змея.

В Рапсодиях последовательность изложена более отвлечённо, но порядок событий тот же. Хронос порождает Эфир и зияющий Хаос, а затем «великий Хронос сотворил в божественном эфире сияющее белоснежное яйцо». Яйцо — единственная форма, в которой всё заключено до того, как всё разделится.

Несколько исследователей задавались вопросом, откуда появился этот змей. Уэст предполагал влияние Ближнего Востока и, возможно, Ирана, сопоставляя Хроноса с Зурваном, иранским божеством бесконечного времени. Каролина Лопес-Руис рассматривала орфические поэмы в контексте финикийских и северосирийских космогоний.⁶ Сам Дамаский сообщает о финикийской космогонии, приписываемой Моху, в которой яйцо следует за божеством вечности (Оуломосом). Филон Библский, цитируемый Евсевием, говорит, что финикийцы и египтяне считали змея самым божественным из животных, поскольку тот обновляется, сбрасывая кожу. По его словам, египтяне называли его Кнефом. Порфирий, тоже цитируемый Евсевием, пишет, что египетский демиург Кнеф извергает изо рта яйцо, из которого рождается другое божество.⁷ Итак, в римскую эпоху образованные греки уже встречали змея и яйцо вместе в египетских текстах.

От одной популярной версии следует отказаться. Фигуру с головой льва, обвитую змеёй и встречающуюся в митраистских святилищах, часто отождествляют с орфическим Хроносом — на theoi.com, в проекте Tertullian Project и в других источниках. Цзюньянь Сун показал, что неоплатоники, описывающие орфического Хроноса, отделяют его от Эона. Митраистскую статую правильнее называть Эоном — родственным олицетворением времени, но не орфическим божеством.⁸ Сходство действительно есть: змея, лев, крылья. Оно свидетельствует об общем для римского мира визуальном языке времени, но не доказывает, что это одно и то же божество.

Фанет: свет, исходящий из яйца #

Когда яйцо раскрывается, из него выходит Перворождённый. У него множество имён: Протогон (Перворождённый), Фанет («являющий» или «сияющий»), Эрикепай, Метида, Эрос. Он двупол, златокрыл и лучезарен. Орфический гимн Протогону называет его «рождённым из яйца» и «громогласным, как бык». В нём сказано, что, кружась на крыльях, он разогнал тёмную мглу перед очами мира.⁹ Гермиас, комментатор V века, сообщает, что поэма наделяла его четырьмя глазами и головами барана, быка, змея и льва. Афинагор, высмеивая именно это представление, возражает, что Орфей приписывает самому Фанету «тело или облик дракона». Он также цитирует строки о том, как Фанет порождает второе существо: ужасную гадюку с прекрасным лицом и волосами на голове, а от шеи и ниже — с телом грозного змея.

Итак, существо, приносящее свет в орфический мир, отчасти змей. Такое же сочетание змея и света встречается в египетских материалах, цитируемых Филоном: первое божественное существо там — змей с головой ястреба, который «всякий раз, когда открывал глаза, наполнял всё светом». В известных поздней античности греческих, египетских и финикийских источниках змей стоит у истоков света — так же, как он стоит у истоков знания в Бытии.

Самое известное изображение Фанета — рельеф II века н. э. из Галереи Эстенсе в Модене — объединяет все эти черты. Между двумя половинами расколотого яйца стоит крылатый юноша, окружённый пламенем сверху и снизу. Вокруг его тела кольцами обвивается змея, а его окружает зодиакальный круг. В посвятительной надписи назван Феликс, носивший митраистскую степень pater.¹⁰ Рельеф синкретичен и относится к римскому миру, но это ближайший древний аналог эмблемы Брайанта. Змей находится на боге, выходящем из яйца, а не на самом яйце.

Аристофан показывает, что яйцо принадлежит уже классической эпохе. В комедии Птицы (414 год до н. э.) хор пародирует космогонию. Чернокрылая Ночь кладёт в глубинах Эреба «ветряное яйцо», из которого появляется златокрылый Эрос.¹¹ Пародия работает только в том случае, если афинянам уже была известна поэма, в которой первыми возникали Ночь, яйцо и крылатый Эрос. Яйцо засвидетельствовано как минимум с V века до н. э. Змеиное Время, создающее его, известно по более поздним иеронимовой и рапсодической версиям. О параллелях космического яйца в Индии, Китае и Финляндии см. Космическое яйцо повсюду.

Символика яйца присутствовала не только в поэзии, но и в обрядах. Плутарх рассказывает, что, когда он на какое-то время отказался от яиц, друзья заподозрили у него орфические или пифагорейские предубеждения — будто он отвергает яйцо как первоначало порождения. Макробий пишет, что в обрядах Либера, римского Диониса, яйцо почитали как образ мира.¹²

Ночь, преемственность и поглощение #

Фанет — первый царь. В Рапсодиях он передаёт скипетр Ночи, которая выступает то его дочерью, то супругой, то пророчицей. Ночь передаёт его Урану, Уран — Крону, а Крон — Зевсу. В Рапсодиях насчитывается шесть царствований. Платон цитирует орфическую строку, согласно которой песнь завершается «в шестом поколении», что, по-видимому, указывает на древность этого счёта.

Эта смена царей повторяет гесиодовскую, но с добавленной в начале главой о первобытных богах. Кульминация, однако, отличается от гесиодовской. У Гесиода Зевс побеждает силой и проглатывает свою беременную супругу Метиду. В орфической версии Зевс побеждает, поглощая всё предшествующее творение.

В Дервенийской поэме это происходит в двух сжатых фрагментах. По совету Ночи Зевс «проглотил aidoion, первым возникшего из эфира». Несколькими колонками ниже следуют строки, которые многие авторы ошибочно относят к сцене поглощения из Рапсодий. В них говорится о «чтимом царе-Первенце», к которому «присоединились все бессмертные», боги, богини, реки, источники и всё, что тогда родилось, «но сам он стал всем в одиночку».¹³ Затем следует гимническая строка, развитая в позднейшей орфической поэзии: Зевс — голова, Зевс — середина, и от Зевса создано всё.

Слово aidoion породило один из самых продолжительных споров в истории изучения греческой религии. Как прилагательное оно означает «чтимый». Как существительное — гениталии. Автор Дервенийского комментария понимает его как фаллос и аллегорически истолковывает его как солнце. Габор Бетег, Ричард Янко, Вальтер Буркерт и Бернабе принимают толкование «фаллос». Буркерт указывает на хурритско-хеттский миф, в котором Кумарби откусывает и проглатывает гениталии бога неба Ану.¹⁴ Уэст, Люк Бриссон и Дэвид Сайдер полагают, что в поэме подразумевался «чтимый», то есть сам Перворождённый, а комментатор прочёл слово неверно. Ближневосточная параллель делает трактовку «фаллос» привлекательной. Позднейшая традиция, в которой Зевс проглатывает Фанета, говорит в пользу значения «чтимый». В любом случае суть действия одна: Зевс принимает в себя животворящее начало прежнего порядка и становится «единственным», от которого всё возникает вновь.

В Рапсодиях это описано подробно. Зевс спрашивает Ночь, как ему сделать так, чтобы всё стало единым и в то же время каждая вещь оставалась отдельной. Затем он проглатывает Фанета и заключает «тело всех вещей в пустоте своего чрева». Всё, что было прежде, — эфир, небо, море, земля и боги, — «вновь возникло внутри Зевса». Из этого повествования вырастает знаменитый орфический гимн, сохранённый Порфирием. Зевс — первый и последний, голова и середина, мужчина и бессмертная дева, основание земли и звёздного неба. В его едином царственном теле заключены огонь, вода, земля, эфир, ночь и день, Метида и Эрос.¹⁵

Яйцо здесь возвращается в ином обличье. Сначала оно вмещало всё, прежде чем мир разделился. Теперь тело Зевса вмещает всё, прежде чем мир вновь разделится. Змеиное Время создало первое вместилище, а новый царь становится вторым. Если воспринимать это как повествование, орфическая космогония пульсирует: замкнутость, раскрытие, повторное поглощение, новое раскрытие. Неоплатоникам было нетрудно прочесть её как эманацию из Единого и возвращение к нему.

Рождённый змеем бог и титаны #

Последняя глава повествования — та, в которой змей играет наиболее важную роль. Именно здесь современной науке пришлось многое переосмыслить.

Дионис в орфическом мифе — не сын Семелы, или, по крайней мере, изначально не её сын. Он сын Зевса и Персефоны, которого Зевс зачинает, приняв облик змея. Афинагор, вновь пересказывая орфические поэмы, говорит, что Зевс преследовал свою мать Рею. Она обратилась в змею, он тоже стал змеем и связал её «геракловым узлом», который, по словам Афинагора, символизирует посох Гермеса. Затем, «и в этом случае приняв облик дракона», он зачал Диониса от Персефоны. Та же история была известна Клименту Александрийскому. Он связывает её с символом сабазийских мистерий — «богом через грудь»: змеёй, проведённой по груди посвящаемого. Он также цитирует загадочный культовый стих: «Бык — отец змея, а змей — отец быка».¹⁶ Поэт V века Нонн рассказывает эту сцену подробнее всех. Зевс-змей проникает кольцами в покои Персефоны и зачинает рогатое дитя.

Змеи в дионисийских обрядах засвидетельствованы гораздо раньше этих христианских полемик. У Еврипида Дионис рождается с венком из змей, и менады носят змей. Демосфен, выступая против Эсхина в 330 году до н. э., насмехается над ним за то, что тот вёл обрядовые процессии своей матери, сжимая толстощёких змей и размахивая ими над головой.¹⁷ Змеи, космогония яйца и Дионис, сын Персефоны, принадлежат одному и тому же религиозному миру.

Затем происходит убийство. Гера натравливает титанов на ребёнка, который возведён на престол как наследник Зевса. Они отвлекают его игрушками: костяшками, мячом, волчком, яблоками, rhombos (бычьим рёкалом или вращающимся кругом), зеркалом и пучком шерсти. Затем они растерзывают его, варят, зажаривают и съедают. Афина спасает сердце. Зевс поражает титанов молнией, а Дионис возрождается или рождается заново.¹⁸ У зеркала есть своя история толкований; см. Толкования орфического зеркала. Rhombos связывает этот миф с распространением бычьих рёкал в обрядах посвящения по всему миру; см. Атлас бычьего рёкала. Все известные древние варианты собраны в статье Смерть и возрождение Диониса: все дошедшие до нас древние версии.

В справочниках добавляют ещё один шаг. Из пепла титанов рождается человечество, в котором титаническое тело сочетается с искрой Диониса. Поэтому каждый человек наследует вину титанов, а цель орфического обряда — очистить от неё. Учёные начала XX века называли это «орфическим первородным грехом». Некоторые из них считали орфизм предшественником христианства.

В 1999 году Рэдклифф Эдмондс показал, как была создана эта конструкция.¹⁹ Она состоит из четырёх частей: растерзания Диониса, наказания титанов, возникновения из них человечества и наследуемой вины. Первые две части хорошо засвидетельствованы, а Павсаний сообщает, что поэт VI века Ономакрит «сделал титанов виновниками страданий Диониса». Антропогония прямо появляется лишь у Олимпиодора — неоплатоника VI века н. э., читавшего лекции о платоновском Федоне. Олимпиодор делает вывод, противоположный выводу из справочников. Самоубийство запрещено, потому что «наше тело дионисийское»: мы — часть бога, ведь мы произошли от титанов, съевших его. Согласно такому прочтению, тело несёт в себе дионисийскую сущность, а не служит титанической темницей. Четвёртый элемент — первородный грех — Эдмондс обнаруживает в работах современных учёных, а не в древних текстах. Даже имя заимствовано. «Загрей», которым в справочниках называют орфическое дитя, не встречается в сохранившихся орфических фрагментах. Оно появляется у других поэтов, прежде всего у Нонна. В книге Redefining Ancient Orphism (2013) Эдмондс пошёл дальше. Он утверждал, что «орфизм» никогда не был церковью с вероучением. Это было обозначение обрядов и поэм, заявлявших об исключительной чистоте, древности или необычности.²⁰

Бернабе возразил, что этот миф действительно существовал уже в классическую эпоху, хотя его никогда не излагали как единую стройную доктрину.²¹ Он собирает свидетельства. Пиндар, которого цитирует Платон в диалоге Менон, говорит о тех, от кого Персефона «принимает возмещение за древнюю скорбь». Очевидная причина скорби Персефоны — убийство её сына. В платоновских Законах говорится о людях, «являющих древнюю титаническую природу». На золотых табличках из Тури умершие заявляют, что «искупили вину за несправедливые деяния»; на одной из них названа молния, поразившая их. Плутарх пишет, что вкушение титанами крови Диониса — это миф, «намекающий на возрождение», и что яростное, неразумное начало в нас древние называли титаническим.

В существенной мере правы могут быть оба исследователя. Эдмондс показал, что стройная викторианская доктрина о титаническом теле и дионисийской душе, сопряжённая со всеобщим наследуемым грехом, не была древним вероучением. Её не следует представлять как «центральный миф орфизма». Бернабе показал, что уже в IV веке до н. э. некоторые посвящённые понимали своё положение как долг перед Персефоной. В их обрядах призывали Диониса и титанов, и в этом контексте титаническое начало в человеческой природе было актуальной идеей. Наиболее весомо подтверждается следующее: орфические посвящённые считали себя существами смешанной природы, обязанными древним долгом царице мёртвых, и надеялись, что её сын освободит их. Этот долг был связан с преступлением титанов. Целостная антропологическая система сложилась позднее — сначала у неоплатоников, а затем у современных учёных.

Чего хотели посвящённые #

Золотые таблички показывают, что орфизм был религией, а не только литературой. Это тонкие исписанные пластинки, которые клали вместе с умершими в Южной Италии, на Крите, в Фессалии и других местах начиная примерно с 400 года до н. э.²² На древнейшей табличке, найденной в Гиппонионе, умершему велят обойти стороной первый источник и попросить воды у стражей Озера Памяти. Душа говорит: «Я дитя Земли и звёздного Неба, томлюсь от жажды; дайте мне выпить холодной воды». Затем она идёт «священной дорогой» вместе с «посвящёнными и вакхантами». На табличке из Тури душа говорит, что «вылетела из тяжёлого, мучительного круга». Две таблички в форме плющевых листьев из Пелинны, относящиеся к концу IV века до н. э., приветствуют умершего: «Теперь ты умер, а теперь явился вновь, трижды блаженный, в этот самый день. Скажи Персефоне, что сам Вакхий освободил тебя». На костяных пластинках из Ольвии на Чёрном море, датируемых V веком до н. э., начертаны слова «жизнь, смерть, жизнь», «истина», сокращённое имя Диониса и слово Orphikoi.

Космогония важна для этого спасения. Если мир — единое разделённое тело, а люди созданы из той же разделённой субстанции, то спасение означает обращение разделения вспять. Душа выходит из круга рождений и возвращается к неразделённому источнику. Платон сообщает об орфической этимологии слова sōma («тело»). По его словам, орфические поэты производили его от sōzein — «сохранять». Тело — это вместилище, в котором душа пребывает словно в тюрьме, искупая свою вину. Платон называет родственную игру слов «тело — могила» (sōma sēma) тем, во что «верят некоторые».²³ Вегетарианство, которое Платон и Еврипид уже связывают с «орфической жизнью», вытекает из того же представления. Убивать животных и есть их — значит повторять пир титанов.

Нужно исправить и ещё одну современную трактовку. В популярных изложениях часто утверждают, будто орфическая космогония «казалась древним комментаторам негреческой». Древние авторы такого не говорили. Геродот и Диодор возводили орфические и вакхические обряды к Египту, но представляли это как свидетельство их древности и высокого авторитета, а не как повод считать их чуждыми грекам (см. Испокон веков). Представление о «негреческом» Орфее восходит к Эрвину Роде, который назвал веру в божественную природу души «каплей чужой крови» в жилах греков, и к поискам Э. Р. Доддсом «шаманских» истоков.²⁴ Аристофан, Платон, Еврипид и автор Дервенийского комментария считают орфические поэмы частью греческого мира: они необычны, но греческие.

Почему змей возвращается снова и снова #

Если расположить части повествования по порядку, обнаружится мотив, который ни одна отдельная орфическая поэма не формулирует прямо. Змей никогда не является всем космосом. Он появляется всякий раз, когда космос переходит в новое состояние. Это Время, порождающее яйцо и разбивающее его. Это часть тела Перворождённого, когда тот приносит свет, и он же появляется вновь в виде дитя-гадюки, которого порождает Фанет. Это облик, который принимает Зевс, чтобы соединиться с Реей; источник Афинагора отождествляет это соединение с двумя змеями на посохе Гермеса. В этот же облик он превращается, чтобы зачать Диониса. Наконец, это «бог через грудь», изображаемый на груди посвящаемого. В орфическом мышлении змей — форма порождения и перехода из одного состояния в другое.

Такой мотив предсказывает предложенное на этом сайте прочтение — теория сознания Евы. Согласно этой теории, рекурсивное самосознание — способность сказать «я» — возникло на позднем этапе эволюции человека и распространилось благодаря обрядам посвящения; змея же — символ, который неотступно сопровождает это пробуждение повсюду, где оно сохранилось в памяти. Несколько особенностей орфического материала хорошо согласуются с этим утверждением.

Первая — сама сущность Фанета. Его имя означает «являющий». Он — свет, благодаря которому всё становится видимым: существо, которое одновременно видит и сияет, является мужчиной и женщиной, «рождённым из яйца» и рождённым самим собой, выходит из замкнутого единства, у которого не было ни внутреннего, ни внешнего. Трудно придумать более точный образ первого мгновения рефлексивного сознания — момента, когда мир внезапно являет себя самому себе. Орфические поэты поместили змея в его тело и у яйца, которое заключало его в себе.

Вторая — антропогония. Какой бы ни была дата её завершённой формы, в орфическом повествовании люди — остаток бога, зачатого змеем. Божественное в нас — это Дионис, дитя, рождённое от змея. Люди возникают в тот миг, когда этого бога убивают и съедают. В Бытии рассказывается структурно схожая история: змей присутствует в момент, когда люди обретают знание, а трапеза отделяет их от животного состояния и от Бога.

Третья — обряд. Орфическое спасение было не верой, которую достаточно исповедовать, а обрядом, через который следовало пройти: змея проводили по груди, а посвящённому вручали текст, который умерший должен был помнить: пить из Памяти, а не Забвения, и заявить: «Я дитя Земли и звёздного Неба». Золотые таблички — по сути, инструкции о том, как сохранить самость после смерти. Посвящение передавало эту самость, а змей отмечал её.

Сравнительные данные свидетельствуют о том, что это не чисто греческое изобретение. Два змея, сплетённые у истоков миропорядка, — повторяющийся образ. В погребальном искусстве эпохи Хань Нюйва и Фуси, у которых ниже пояса змеиные тела, сплетают хвосты, отмеряя циркулем и угольником небо и землю (см. Теория сознания Нюйвы). Это тот же образ, который Афинагор приписывает Зевсу и Рее, связанным змеями в гераклеотском узле. Космогонии с яйцом, вокруг которого обвиваются змеи в миг творения, встречаются от Эгейского моря через Индию до Китая (Космическое яйцо повсюду). В обзоре мудрых змей на этом сайте доказывается, что змеи занимали особое место в человеческом внимании и изменённых состояниях сознания задолго до появления любых из этих текстов. Сами античные авторы утверждали, что орфические и вакхические обряды были унаследованы от более древних народов, а не изобретены.

Контраргументы следует изложить прямо. В древнейшей доступной нам орфической поэме — теогонии Дервенийского папируса — в сохранившихся колонках нет змеи. Змей Хронос засвидетельствован лишь в эллинистической Иеронимовской теогонии, а наиболее богатый материал о змеях содержится у христианских авторов II века н. э. Скептик может сказать, что змеи появились в традиции поздно, когда орфические поэты заимствовали египетские, финикийские и митраистские образы в космополитическом римском мире. Отчасти это верно. Но этим не объяснить всего. Обращение со змеями при посвящении в дионисийские и сабазийские культы засвидетельствовано уже у Еврипида и Демосфена. Яйцо уже есть у Аристофана. Сын Персефоны, рождённый от змея, принадлежит по меньшей мере классической культовой традиции. А заимствование само по себе — одна из форм распространения. Поздние теогонии не изобрели рождение от змея. Они собрали этот мотив из традиций, в которых змея уже считалась знаком первого света, первого знания и возрождения. Самое простое объяснение этой закономерности состоит в том, что орфические поэты опирались на очень древнюю и широко распространённую символику, а мистерии были одним из каналов её распространения.

Посмертная жизнь мифа: от Прокла до Брайанта #

Неоплатоники превратили Рапсодии в священное писание. Прокл писал, что «всё греческое богословие — порождение орфической мистагогии». Он и его преемник Дамаский соотнесли орфическую последовательность с уровнями бытия. Хронос стал первоначалом. Эфир и Хаос — пределом и беспредельным. Яйцо стало первым умопостигаемым сущим, а Фанет — умопостигаемым первообразом. Зевс стал демиургом платоновского Тимея, который содержит в себе формы, прежде чем творит мир.²⁵ Благодаря их комментариям Рапсодии вообще дошли до нас. Поглощение Фанета хорошо вписывалось в их учение: этот миф позволял показать, как ум может содержать в себе всё и при этом порождать всё.

Другую часть сохранили христианские апологеты. Афинагор и Климент цитируют подробности о змеях, потому что считают их постыдными: бог в облике дракона, отец, который насилует свою мать и дочь, приняв облик змея, обряды, в которых посвящённые несут змей. Без их враждебности мы почти ничего не знали бы о облике орфического Хроноса, змеином теле Фанета или «боге через лоно». Раннее христианство определяло себя в противостоянии этому материалу, но разделяло с ним некоторые темы: бог, который умирает и возвращается к жизни, вкушение бога, освобождение от смерти через посвящение. Это сходство — одна из причин, по которым учёные XIX века так стремились обнаружить орфический «первородный грех».

Эпоха Возрождения вернула неоплатоников в поле зрения. Марсилио Фичино перевёл орфические гимны и исполнял их, считая Орфея одним из древних богословов, передававших единую сокровенную мудрость. Два столетия спустя Брайант, читая те же поздние источники с учётом своей хронологии Потопа, свёл традицию к змее и яйцу. Его гравюра сохранилась потому, что она проста, а ещё потому, что, несмотря на свою сжатость, она не ошибочна. Орфический мир начинается с яйца, змея раскрывает его, а в некоторых версиях вся история заканчивается змеями: кольцо, проведённое по груди посвящаемого, и рождённый от змея ребёнок, чья смерть становится причиной появления людей.

Источники и дополнительная литература #

• West, M. L. The Orphic Poems. Oxford: Clarendon Press, 1983.
• Bernabé, Alberto, ed. Poetae Epici Graeci: Testimonia et Fragmenta, Pars II: Orphicorum et Orphicis similium testimonia et fragmenta. 3 fascicles. Munich and Leipzig: Saur, 2004–2007.
• Betegh, Gábor. The Derveni Papyrus: Cosmology, Theology and Interpretation. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.
• Edmonds, Radcliffe G., III. “Tearing Apart the Zagreus Myth: A Few Disparaging Remarks on Orphism and Original Sin.” Classical Antiquity 18, no. 1 (1999): 35–73.
• Edmonds, Radcliffe G., III. Redefining Ancient Orphism: A Study in Greek Religion. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.
• Bernabé, Alberto. “La toile de Pénélope: a-t-il existé un mythe orphique sur Dionysos et les Titans?” Revue de l’histoire des religions 219, no. 4 (2002): 401–433.
• Graf, Fritz, and Sarah Iles Johnston. Ritual Texts for the Afterlife: Orpheus and the Bacchic Gold Tablets. 2nd ed. London: Routledge, 2013.
• López-Ruiz, Carolina. When the Gods Were Born: Greek Cosmogonies and the Near East. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010.
• Meisner, Dwayne A. Orphic Tradition and the Birth of the Gods. Oxford: Oxford University Press, 2018.